Глава 2
1
Накануне свадьбы в дом Глушака пришла неприятная весть: будут переделять землю. Хотя старик давно знал, что передел земли должен быть, все же надеялся: может, какнибудь обойдется, минует их это зло. И теперь, когда надежде этой приходил конец, очень забеспокоился.
Из-за нового беспокойства мысли о свадьбе приутихли, не так болела душа от безрассудного поступка сына, - другая беда, куда большая, надвигалась, как туча с градом, угрожала его благополучию. Оттого, что беда эта была такой большой, он, человек трезвого, ясного взгляда, хотя и чувствовал опасную близость ее, все же как-то не хотел верить. Не хотел терять надежды на лучшее.
Тихий, ласковый, чутко прислушиваясь, остро поглядывая на всех, сновал он в рваном кожухе по деревне, прилипал к группкам людей: почти всюду только и было разговору что о землеустройстве.
- Все-таки сделают, деточки? - говорил в толпе куреневцев, куривших на завалине, Зайчик. - Думали - дуля, а на тебе - правда!
- Землемера уже назначили, - сказал Грибок. - Только он другим пока нарезает землю. А как там закончит, сразу приедет к нам.
- Так, может, пока он там управится, тут и снег ляжет! ..
- Миканор то же самое говорил, но Апейка, та-скать, авторитетно заявил: скоро, - вмешался Андрей Рудой. - Вы, мол, куреневские граждане, только успейте подготовиться, а его, следовательно, не придется ждать.
- Апейка - так? - переспросил Дятликов Василь.
- Апейка!
- Апейка - цена копейка! - дурашливо вставил Зайчик, но никто не засмеялся.
Хоня с уважением сказал:
- Тут не то что копейки, но и рубля мало.
- А какая тут подготовка нужна? ! - не столько спросил, сколько возразил Василь. - Чего тут готовиться?
- А того, - охогно и поучающе откликнулся Рудой Андрей.
Старый Глушак, видя, с какой важностью собрался Рудой объяснять это, подумал со злостью: хлебом не корми пустобрёха, дай ему слово вставить! Старик насторожился, догадка подсказывала - услышит что-то неприятное.
- А того! Тут такое дело, его как зря, наперекосяк, не сделаешь! Весь народ затрагивает оно, следовательно, с научным подходом делать надо. Чтобы комар носа не подточил. Сперва - переписать надо всех: сколько у кого земли и сколько душ - и рабочих и детей. Потом - взять на учет всю землю сполна и всех людей. И, та-скать, посмотреть - сколько у кого на рот приходится!..
- Со всех сторон проверить, - помог Рудому Грибок.
- Со всех-то со всех! Да только ж земля не у всех одинаковая! набросился на них Василь.
- Это верно, - согласился Игнат. - У кого земля вроде земли, а у кого такой песок, что никакой черт расти не хочет!
- Надо, чтоб они разобрались, какая где земля!
- Ага, без обмана!
- Разберутся! - заверил Хоня.
- Разберутся! Как приедет землемер, так ему и ослепят глаза самогонкой! - сказал убежденно Василь.
Алеша Губатый попробовал успокоить:
- Миканор сам проверять будет.
- Надо, чтоб - Миканор!..
- Того Миканора вашего землемер сорок раз обведет вокруг пальца! Такого грамотея, как Миканор !..
- Не обведет!
Лесник Митя, забредший сюда со своим всегдашним ружьем, засмеялся:
- Еще и дележ не начался, а уже готовы за грудки вцепиться!
- Хорошо тебе - не пашешь, не сеешь, - позавидовал Грибок.
- Живу. Не плачу.
- Погоди, может, и Поплачешь, - откликнулся Зайчик.
Алеша уверенно напророчил:
- Доберутся и до тебя!
- Пусть добираются! Добрались уже. Только у меня все чисто, как в церкви.
- До каких это пор ты будешь шляться, та-скать, как бездомный? Жена извелась с хозяйством, с детьми. Шкилет, та-скать, один остался, а ему хоть бы что! Еще и хвалится!
- О моей бабе - не твоя забота!.. Ты вот постарайся в другой раз в лесу не попадаться, а то поймаю на порубке, припаяю штрафу! Поскулишь...
- А он - с пол-литром к тебе! - подцепил Хоня.
- Плюю я на ваши пол-литра!
- Давно это?
Мужики захохотали. Под этот хохот Глушак встал и тихо поплелся к своей хате. С виду спокойный, он весь бьтл переполнен тревогой, предчувствием неотвратимо надвигавшейся беды. "Рты поразевали! - аж дрожало что-то внутрч от беспомощности и ярости. - Не у всех поровну на рот приходится! Не поровну!.. Только и знают, что разевать рот на чужое! Если б могли, съели б враз всего. Съели б - да кричали б еще: не поровну! Не поровну! Голодранцы вшивые!
Хворобу вам, а не землю, саранча ненасытная!..
Он вспомнил, что сказал молодой Дятлик: "Земля не у всех одинаковая!" Неодинаковая - так ведь и люди не одинаковые. Один гнется изо дня в день, обрабатывает каждый клочок, а другой - отлеживается и хочет, чтобы добро было!
А потом кричит - земля неодинаковая!..
Брала злость: чувствовал - все готовы наброситься, растащить его землю. Но особенно кипело внутри, когда вспоминал Дятлика, начавшего этот разговор. "Ты купил ее, обработал эту землю, что вцепиться хочешь, удод ты смердючий?"
Такой молодой, а как рот разевает! Еще мох на бороде расти не начал, а он вон куда лезет. Давно ли, кажется, как рыба онемелый, гнулся под Маслаковым обрезом. Небось рот раскрыть боялся тогда, дышать и то, может, не осмеливался, не то чтобы перечить кому-нибудь...
Забыл! Осмелел, как убили Маслака! И все осмелела!
Разве, бывало, отважился 15ы кто-нибудь раскрыть рот на чужое, на его, глушаковское? Жили тихо, по-божьему жили, боялись.
Теперь же Грибок и тот голову поднимать стал. А этот Рудой, пустобрёх, болтает так смело, будто юровичскии комиссар. Старый Глушак пожалел: "Эх, был бы теперь Маслак живой, чтоб чувствовали его дух из лесу!.."
Весь день старик недовольно ворчал про себя, кричал на испуганную жену, детей.
2
Беды пришлось ждать недолго. Уже на второй день созвали собрание и избрали комиссию, которая должна была проверить заново, правильно ли записаны в списках семьи, количество трудоспособных, детей, а также сколько в каждом хозяйстве записано земли. Этой комиссии поручили всю землю обмерить, где бы она ни была вспахана: на огороде, в поле или где-нибудь на поляне. Обо всем поручили доложить на очередном собрании.
К полудню комиссия ввалилась в хату Глушаков. Мужики на лаптях натащили в хату липкой черной грязи, но только Глушачиха собралась побурчать на них, как Глушак сердито оборвал ее. Ласково пригласил непрошеных гостей сесть на лавку, пододвинул табуретку.
Никто не сел - даже, считай уже свояк, Чернушка и тот неловко притулился у двери позади всех. Нельзя сказать, чтобы смело вели себя и некоторые другие. Зато Миканор, вошедший первым, вел себя так, словно был в своей хате.
- У вас все правильно записано? - спросил он строго, беспощадными голубыми глазами глядя на Глушака,
- А что там записано?
- Глушак.". - Миканор повел потрескавшимся пальцем по бумаге, будто не помнил. - Едоков - семеро..f Какие это у вас семеро едоков?
- Семеро? Семеро и есть. Раз записано, значит, и есть...
Я, Кулина, жена, значит, сын Евхим, Степан, дочка Антося...
- Какая Антося?
- Какая? Дочка. Одна у меня дочка, Антося.
- Она уже замужем. Замужняя не в счет.
- Почему это не в счет? Будто уже и не моя. Была ж до сих пор моя. Глушак, не скрывая обиды, даже сознательно показывая ее, просипел: - Одну отдал, а вторая вотвот придет в хату.
Глушак кивнул на Чернушку, тот тихо отозвался:
- Сговор был...
- А списки, дядько, - Глушак уловил в голосе Хони насмешку, составляли еще весной. Как это вы загодя рассчитали?..
Миканор строго взглянул на старика:
- - Ну, пускай - пять есть, а где же еще два?
- Шестая, говорил уже, Антося. - Глушак едва сдерживал ярость. - Будто она уже и не дитё мне. Будто не я вырастил ее... - Он жалостливо замигал глазами, чуть не заплакал. Вздохнул. - А последний - Иван...
- Иван - не ваш. Иван - батрак.
- Мне отец его, - уже твердо заговорил Глушак, - препоручил как сына! Значит, он мне все равно как сын.
- Что Степан, что он - одинаковые дети, - помогла Глушачиха.
- Вы, тетка, не говорите! - Миканор сказал, точно отрубил. - Ивана, не секрет, мы запишем как батрака!
- Какой же он, ей-богу, батрак?
- А может, он не работает на вас? Кого вы одурачить хотите?
- Я не одурачиваю, а если он кормится у меня, то и делать разную мелочь должен! Как и все дети!
- Работает на вас, на чужого человека, - значит, батрак - Миканор не дал сказать Глушаку. - А вы знаете, какой закон о батраках?
Глушака прорвало:
- Да если вы говорите, что он батрак, то мне он не надобен! Пускай хоть сейчас бежит домой. Сам обойдусь!
- Тогда должны рассчитаться за все дни, что он работал на вас. По закону.
- Я уже рассчитался.
- А может, не совсем? - снова кольнул Хоня.
- Совсем! Даже с лишком. - Глушак загоревал: - Сколько я потратил на него да сколько перевез его отцу в Мокуть, так он и половины того не заработал!..
- Ничего, дядько. Мы, не секрет, все проверим и сделаем по закону!.. Миканор строго спросил: - А земля правильно у вас записана?
- Земля?
- Земля.
- Власть наделяла, власть и записывала, - сказал безразлично, асам подумал со злостью, с тревогой: "Вот она беда!. "
- Вы на власть не кивайте. Вы говорите прямо.
- Я и говорю, налога насчитали пропасть. Дохнуть невозможно. Копейку нигде не добудешь на корт какой-нибудь...
- Уже ж обедняли!.. - не выдержал Хоня.
- Я не обеднял! Если б вот побойчее был, к начальству подался бы, добился бы своего, пусть бы сняли хоть часть, по справедливости дали...
- Значит, вся земля записана?
- Что ты, ей-богу, прилип, как лисп вся, вся? Была б еще там земля как земля, чтоб столько обиды из-за нее терпеть.
- Вам, дядько, грех жаловаться. Что б всем такую!
- У других была бы лучше, если бы другие гнулись на ней столько. Ни дня, ни ночи не видя. Это людям с кривого глаза кажется, что мне лучшая досталась. От зависти. Людской глаз - завистливый!..
- А все-таки вы, дядько Глушак, так и не сказали прямо все или не все записано?
- Сказал уже...
- Значит, все?
- Все.
- Мы проверим.
- Проверяйте!
Глушак покраснел от злости, но все же сдержался, переборол себя, даже прикинулся ласковым:
- Вот недоверчивые стали все. Хоть оно, к слову сказать, так и надо верить нынешним временем не особенно можно. Всякого теперь наплодилось... Ну, да и вообще - выборные люди, комиссия!.. - Старик виновато покрутил головой, упрекнул себя: - А я, гнилой пень, так расшипелся. Дт еще перед своим сватом. И Миканор, к слову сказать, первый раз в хату заглянул!
Глушак затоптался возле стола.
- Посидим вот немного! Где кому удобнее, там и садитесь! Уважьте сватов да молодых перед свадьбой! Не побрезгуйте, к слову сказать!..
Он хотел уже бежать за угощением, но Миканор твердо заявил:
- Не надо! Не время!
- Время, Миканорко, самое время. Свадьба скоро, сговор отгуляли.
- Попробуй, что мы тут гостям готовим, - засуетилась Глушачиха. - И все пусть попробуют!
- Будешь потом знать, идти или не идти к нам в гости. - Глушак заметил:
некоторые мужики не прочь были посидеть, - оживился: - А времени всегда мало. Управитесь еще.
Забота не волк...
- Волк не волк. Некогда, дядько!
- Так ведь - ради свадьбы, ради молодых. Из уважения к свату моему, избранному в комиссию.
- Все равно! - Не сказав ни слова Глушаку на прощанье, Миканор скомандовал всем: - Пошли! - и сам первый решительно двинулся в сени.
Чернушка, с самого прихода жавшийся к двери, пропустил всех, помялся с минуту, чувствуя неловкость, теребя в руках шапку, виновато подал руку:
- И мне - со всеми - пора...
Когда он вышел вслед за Миканором, Глушак стал суетиться в углу, возиться на припечке, но делал все беспорядочно, бесцельно: переставлял с места на место, разбрасывал.
Сам не знал, что делать, в груди кипела обида и жестокая злость - на Даметикова сопляка, что взял такую власть, на всех, кто помогал ему, на то, что гнулся перед ними, как батрак, на беспомощность свою перед ними. "Проверим!.. Проверим! .." - давила страшная угроза...
Жена, убиравшая со стола несъеденное угощенье, не то пожалела, не то упрекнула:
- Надо было сразу посадить, как вошли...
Глушак бросил с раздражением:
- Сразу или не сразу, один черт!
- Как взяли бы гости чарку да сальца, так смягчилась бы, быть не может!..
- "Смягчились бы"! Эта зараза смягчится!
- Все ж таки-люди! И Даметиков этот - человек,..
- Нашла человека! - Глушак не мог больше сдерживать себя, крикнул яростно: - Не суй носа к"да не следует!
Тут случилось такое, чего Глушак никак не ожидал. Вежливый, пусть и неудачный, неспособный к хозяйству, но все же тихий, послушный Степан, который, пока были незваные гости, слова единого не проронил, неожиданно вскоаил с лавки, стал возле матери.
- Не кричите!
Глушак заморгал глазами.
- Ч-что?
- Не кричите, говорю! На мать! - тихо и строго повторил Степан.
- Т-ты это - мне? Т-ты мне - указ?
- Сами виноваты!.. Не вымещайте злость на других!..
- Я виноват!! Я!! Ты это - батьку?!
- А если - правда!
- Правда? - Глушак налился кровью. - Молчи, щенок!!
- Пусть - щенок!.. А только нужна вам та земля, что под лесом? Все мало! Все мало!
- Ты знаешь, сколько мне надо земли!.. Да ведь, если бы не та земля, если б отец не рвал бы на ней жилы, ты бы давно с голоду опух!
- Хватило бы и без нее... А если уж прибрали к себе, то хотя бы признались, что не вся записана. - Степан задел самое больное: - Все равно найдут!
Глушак задрожал от гнева.
- Замолчи ты! Вошь! Гнида!
- Можете как хотите называть. А только..
Глушак не выдержал, - не помня себя от бешенства, от переполнившей его горячей злобы, ударил сына по лицу. Тот не шевельнулся, слова не сказал, только что-то недоброе, непримиримое вспыхнуло в незнакомо взрослом и самостоятельном взгляде. Но Глушак не хотел видеть этого: ярость, бешеная злоба на сына, осмелившегося возражать, упрекать, учить его, нестерпимо жаждали утоления.
- Гнида! Сопляк! Выучился... Выучился на отцовом хлебе! Выучился да и отблагодарил!.. К черту! Хватит! Навоз будешь возить! Скотину кормить! Может, немного поубавится ума!
Но эти угрозы будто и не действовали на Степана. Он не только не испугался, но и виду не подал, что жалеет о том, что сразу потерял. Глушаку не привелось почувствовать облегчения - гневу не было выхода.
- Вместо батрака будешь работать! Он уедет домой, а ты - за него. Навоз возить! Кормить свиней!..
Старый Глушак еще долго сипел, угрожал, сердито бегая из угла в угол, пока неохрип, не обессилел совсем. Тогда упал на колени, поднял бледное, страдальческое лицо к богу, что смотрел на него с позолоченной иконы. С надеждой задвигал сухими губами, зашептал....
Но и после молитвы успокоения не было. Где бы ни ходил, что ни делал помнил, ни на миг не забывал: там, на его поле, ходят, меряют. Как хозяева, топчут его поле, его добро.
Распоряжаются, не спрашивая. Злость жгла особенно сильно, когда вспоминал столкновение с сыном, молчаливую жену, слова не сказавшую сопляку!..
3
За ужином Евхим сказал:
- Перемерили все наше...
- Пусть им на том свете!.. - засипел старый Глушак, но не закончил, зорко взглянул на Евхима. - Говорил с кем?
- С тестем. С Чернушкой, Три десятины нашли, говорит, незаписанных.
- Нашли! Когда лежала земля век без пользы, так никому не было до нее дела! А как взял, обработал, засеял - так... Отрежут теперь?
- Отрежут. Да и, видно, не три десятины, а все пять.
- Пять? Это почему? Если таТм всего три было?!
- И без того нашли, - лишки у нас были.
- Лишки! Лишки! Всё - лишки! Может, и сам я уже - лишний!.. Чтоб им на том свете, на горячих угольях!..
Злость сменилась обидой, ярость - слабостью. Почувствовал себя несчастным, одиноким, беспомощным, еле удерживался, чтобы не пожаловаться. Да и перед кем было жаловаться: перед глупой старухой, перед этим сопляком, вставшим против отца? После ужина, когда Степан ушел гулять, а старуха - в хлев, сказал Евхиму:
- Рты поразевали... Если б могли - съели б...
- Съесть не съедят, - спокойно, рассудительно проговорил Евхим, - а кусок ляжки, видно, урвут...
- Живое рвут клыками... бога на них нет...
Евхим снова сказал рассудительно, как старший:
- Ничего не сделаете, тато...
- Свободы много дали им!
- Власть им сочувствует...
- Осмелели. - Опять ярость распирала грудь. - Осмелели, как Маслак исчез! Жил бы - небось сидели бы как жабы в корягах! - Искренне, горько вздохнул: - Эх, пропал человек безо времени! Как и не было!..
Помолчали. Потом Евхим многозначительно сказал:
- А может, он и не пропал...
- Кто?
- Он, Маслак...
Глушак рванулся навстречу, горячо дохнул в лицо Евхиму:
- Слыхать что-нибудь?
- Будет слышно...
- Как это - будет слышно?
- А так - возьмет да снова объявится.
- Так это - неправда? - Глушак был так разочарован, что готов был разозлиться.
- А если неправда, то что? Не было правды, так неправда поможет. Лишь бы - помогла...
Умно говорит! Разочарованность сразу исчезла, Глушаком овладела новая забота:
- А если не поверят?
- Поверят... Один не поверит, другой, а многие поверят...
- Дай бог, чтоб поверили. Притихли бы немного!.. - Глушак подумал вслух: - Это правда: есть он, Маслак, или нет, лишь бы о нем слышали, знали. Если будут знать, он будет все равно как живой...
Евхим сказал:
- И тень его пугать будет. Лишь бы она шевелилась.
- Эге, это правда.
Ночью Глушак долго не мог уснуть. Думал, вспоминал, как год за годом, можно сказать - всю жизнь, гнулся, надрывался ради той земли, которую ненасытная голота ни за что хочет обрезать. Сколько изведал горя, страданий, чтобы приобрести то поле, что возле цагелъни. Все добро свое, приданое жены перевез на базар, собирая деньги... Жизнь свою, можно сказать, изуродовал из-за этого: из-за приданого связался с неудачницей Лантуховой Кулиной, Гнилого Лантуха, отца ее, взвалил себе на шею, чтобы прибавить к своим лантуховскпе золотые. Его обманули - золотых оказалось намного меньше, чем думалось. Только удачно продав лантуховскую полоску, смог наконец купить тот заманчивый клин, что возле цагельни. Все делал, жил, можно сказать, ради этой землицы, потом, кровью полил ее всю!.
А та, что возле пруда, разве легко досталась! Один бог знает, сколько добра передал Дятлику одноногому, пока не стал хозяином его полоски. Сколько потом еще сплетен перенес, сколько клеветы разной ни за что...
Все-таки, что бы там ни было в прошлом, на бога грех жаловаться: неплохо дела шли тогда, в начале войны с германцами. И от службы бог избавиться помог. Правая рука не служила как следует, но, видно, не поглядели бы на. нее, если б не подкинул бочонок масла врачу.
Нет, кому как, а ему в ту войну бог помогал, самое бы времечко жить! У других неуправка, а ему удача сама в руки шла! Вскоре после того, как прибрал к рукам землю одноногого, прикупил еще немного у Дятликовой вдовы. Дятлиха не очень торговалась, ей все равно ни к чему была земля, без мужа, без работника... Тогда ее сопляк Василь только и знал, что тянуть за подол да скулить: "Дай есть!" Он дал сопляку, едва тот подрос, немного хлеба, заработок дал - взял пастушонком, хотя какой из него пастух был!.. Спас, можно сказать, а он, войдя в силу, как отблагодарил?..
Все потом пошло вверх тормашками, все, что до тех пор будто бы сулило счастье. За что, за какие грехи всемогущий боже пустил на землю эту страшную кару, нашествие - революцию, которая все перевернула, перепутала, дала волю разной ненасытной голи? Будто и не было, ушла твердая земля из-под ног. Неустойчивой стала жизнь! То бойся, как бы после пана озверевшая от гнева голота и на тебя не нгбросшгась, не вцепилась клыками, то бойся немца-приблуды, то дурня поляка остерегайся. Немец-то еще туда-сюда, с немцем поладить можно было, а вот балаховцы - те, как припекли их большевики, сами чуть не укокошили его, когда хотел уберечь от обоза коня, не посмотрели, что не голодранец, а хозяин.
Земля под ногами была как трясина, в любую минуту могла прорваться, проглотить его вместе со всем добром. Насмотревшись всякого, надрожавшись, уже не очень верил, когда стала понемногу утихать, налаживаться жизнь. Но год от года шло все ровнее, легче стало дышать, опять как будто поправляться начал, силу набирать, веселее смотреть вокруг, и вот на тебе - боже, за какие грехи! - эта беда, новый передел земли!
Снова вспомнилась комиссия, как держался и что говорил Миканор, - и злость закипела сильнее. Землю приобретать не смей, даже к той, которая без пользы лежит, под лозняками и травой, не прикасайся! Не то лишки будут! Потому что у других меньше! Потому что другим, голытьбе гулящей, глаза колет!.. Мало того, что к земле, так еще и к батраку прицепиться надо. Батрака им жалко! Батраку плати, как пану!
А может, еще и работать за него, за батрака, прикажут!..
Все глаза колет, во все влезть готовы с копытами! Будто не ты, а они на твоем дворе, на твоей земле - хозяева-властелины, голодранцы вшивые!.. Особенно эта зараза рябая, Даметиков приблуда! Без него, может, и тихо было бы, так нет, принесло заразу, приперло гада подколодного! Чтоб ему на том и на этом свете, как гадюке на рожне, вертеться!..
Мысли о земле, о Миканоре перемежались мыслями о сыновьях, о жене, и тогда снова оживала обида и гнев на Степана. Давно заметил, что надежды большой на младшего иметь не приходится, неповоротливый, бестолковый в хозяйстве, но думал, утешал себя, что, может, наукой полезен будет. И вот тебе, дождался пользы! Выучился сынок, нечего сказать! Выучился - на отца гаркать!.. И то подумать: очень надо было верить нынешним учителям, которые только для большевиков стараются, с богом не считаются. Надо было надеяться; что они доброму научат!.. Но не только их тут вина. Немало, видно, и жена виновата - жалела, нежила, нянчилась. И донянчилась вырастила яблочко!
А Евхим, слава богу, кажется, за ум взялся. Если бы не связался с этой голодранкой, так можно было бы только радоваться, глядя на такое дитя. Но, может, еще выправится, может, эта болезнь-любовь не высушит все мозги... Глушак подумал, что болезнь-любовь передалась ему не иначе как от матери у нее смолоду и позднее в голове много глупостей всяких бродило. Однако думал о глупостях этих не с таким недовольством, как прежде, новые горести глушили старую обиду, к тому же от разговора с Евхимом в этот вечер в душе был какой-то просвет. Один Евхим понимал его, один был надежным помощником...
"С Маслаком это неплохо придумано. Если припугнуть хорошенько, может, вся затея Миканора и сойдет на нет..."
Злость на Миканора все же не проходила, жгла нестерпимо: "Гад, ну и гад!.. И все гады - голытьба ненасытная!.."
4
Евхим так ловко пустил слух, что к полудню в Куренях не было человека, который не знал бы, что Маслак - жив и здоров, объявился снова и что в любой удобный момент может оказаться лицом к лицу. Знали в Куренях, что Маслак опять не один, а с бандой, о силе которой ходили самые разноречивые слухи. Одни говорили, что в,ней полтора десятка, другие - что более сотни бандитов. В том, что Маслак и в самом деле объявился, почти никто не сомневался, - уж очень хорошо помнили его по недавним временам, когда его тоже не все видели, но все чувствовали. К тому же теперь называли деревни, возле которых он был, и людей, которые натыкались на него, причем описывали до мелочей обстоятельства этих встреч.
Задолго до обеда слух этот с Сорокой возвратился опять в Глушакову хату.
- Жив, - с удивлением, загадочно сказала Сорока. - Не берет ни болезнь, ни загуба! Не сломала ему даже зуба!
Глушак просипел безразлично:
- Про что это ты?
- Век не угадать, не зная!
- Тьфу! - Глушак даже обиделся: - Нашла с кем шутки шутить! Я тебе не мальчишка, чтоб в прятки играть!
- Век не угадал бы! Если б и хотел!
- Угадал бы или не угадал, а не для меня эта глупость!
- Глупость! Это он - глупость! - Сорока таинственно, важно помолчала. Маслак!
- Что?!
У Глушака глаза полезли на лоб, так удивился человек.
Перекрестился от страха. Не поверил.
- Т-ты что плетешь?
- Вот как перед богом! - поклялась Сорока.
- Брешешь?
- Правда святая!
Глушак аж присел на диван, так растерялся. Пожалел от души:
- Выкрутился, душегуб! - Бросив острый взгляд на Сороку, подумал, что скоро полдеревни будет знать, как он удивился и испугался. Зло упрекнул: Чего же звонишь так, голова! Еще шуточки строит!
- А тебе чего бояться? - льстиво успокоила Сорока.- Ты чем-нибудь перед ним виноват?
- А то нет? Не клял его, гада?.. Да если б и не виноват был, разве он спрашивать станет, виноват или не виноват?
- Спрашивать не будет. Сам знает, какой Гнат виноват!
Слышал, говорят, о Миканорчике и других, наказывал, чтоб ждали! Вот Грибок, наверно, дрожит! О, Маслак этот если сказал, что придет, то пусть хоть земля провалится, а он - объявится!
- Снова рыскать станет под окнами, душегуб! - Глушак спохватился, тревожно осмотрелся. - Надо же такую хворобу на нашу голову!
- И не говори, - поддержала Сорока, Испортилось настроение у Глушака, так испортилось, что не мог с собой совладать, недовольно упрекнул Сороку:
- Вот же, приперла новость! Как покойника привелокла!..
Хмурый, недовольный и простился, даже не угостил чем-нибудь! По всему видно было: выбила из колеи, встревожила человека!
Только когда Сорока ушла, Глушак дал волю радости, восхитился Евхимом. "Молодец, одним словом - молодец! Батьково племя!.." Затеплилась радостная надежда? "Теперь, может, остынут землеустроители!"
С таким настроением веселее было возиться в гумне, на дворе. Тревога, правда, не исчезала: не мог не видеть, что все впереди еще тонет в неопределенности, что неизвестно еще, как обернется дело. Внутри тревожно ныло. Но хотя покоя и не было, не было и прежней беспомощности. Жила, бодрил а душу просвет-надежда: узнав о Маслаке, может, не осмелятся, побоятся на рожон лезть. Может, и рябой обвянет, передумает: никому ведь неохота рисковать головой. А не одумается он, так другие будут остерегаться, все равно ему одному развернуться будет непросто... И все же тревога бередила душу. Хотелось действовать, сделать что-то такое, чтобы угроза беды миновала, исчезла.
Услышал, как стучит за гумнами цеп на току у Зайчика, подался туда. Молотил сам Зайчик: под латаной рубашкой ходили худые подвижные лопатки, било цепа, поблескивая, то легко вскидывалось, то ложилось на снопы.
Глушак хорьими, острыми глазками окинул почти пустые стены, отметил на всякий случай: кончает обмолот. Мигом вспомнил, сколько Зайчик свез возов, подумал: больше чем до рождества на своем ему не продержаться!..
- Помогай бог, - просипел он, улучив минуту тишины.
Зайчик опустил цеп, оглянулся.
- И вам того же! - Он повесил цеп на сучок сохи, почесал спину, сел у стены. - Помогает он, лихо его возьми, невпопад. Нет того, чтоб рожью помочь, так он только и знает одно - детей прибавляет...
Глушак перекрестился, упрекнул старика:
- Грех говорить такое!
- А если ж правда?
У Зайчика была, как говорили, полная хата детей, сам Зайчик, если его спрашивали, сколько их у него, шутил, что никак сосчитать не может: "Считал, считал, да и сбился, - одни на свет появляются, других бог прибирает". Глушак и в самом деле не знал, сколько у Зайчика детей: не то восемь, не то девять; четверо или пятеро на кладбище...
- Слышно, жена опять скоро рассыплется? - сказал Глушак, давно приметивший, что Зайчиха беременна.
- Скоро. Да как бы, черта лысого, сразу двумя не выстрелила! Что-то уж очень толстая, как Денисова колода!
- Двумя так двумя. Не из хаты, а в хату. Прибыль! - попробовал пошутить Глушак.
- Прибыль! Это такая прибыль, что все - дай да дай!
С этой прибылью - бери торбу и иди побирайся! - Почесался снова, упрекнул: - Нет того, чтоб хлебом уродить, так подкинул еще одного!.. Слеповат он на старости, наверное, - не видит, что делает!..
Глушак строго покачал головой:
- Вот он, может, и наказывает за такие твои разговоры! Он, бог, тоже не любит, если его не почитают!
- Сам сотворил меня такого и не любит? - Зайчику, видно, хотелось подразнить Глушака. - Разве я виноват, что он таким языком меня наделил?
- Язык языком, а зачем голова дадена? Чтоб думать, что к чему! А не плести языком всякую глупость! - Глушак хорошо помнил, что пришел сюда не ругаться, добавил мирно: - На крестины позовешь?
- Если охота есть, так хоть крестным! - Зайчик засмеялся.
Думал - поддел старика, но тот просипел просто, как равный:
- Можно и крестным...
Зайчик живо взглянул на него: Глушак не шутил. Догадливый мужик понял, что за этим неожиданным согласием чтото скрывается, но и виду не подал, пошутил:
- А крестную под пару попрошу - молодую, ядреную! - " Стар я для молодой!
- Э, это еще посмотреть надо!..
Глушак перевел разговор на другое:
- Забыл ты что-то дорогу в мою хату.
- Забыл. - Зайчик подумал: не ошибся - что-то сплести хочет старый паук. Сказал весело: - В свою хату и то иной раз дорогу забываю, как выпью...
Зайчик, как и многие куреневцы, выпить, погулять любил.
Глушак весело, в тон Зайчику, попросил:
- Заходи, посидим, так сказать! Поговорим...
- Можно и поговорить, если будет на что посмотреть!
- Может, найдем какую-нибудь слезинку!
...Вечером Зайчик сидел в потемках в Глушаковой хате подвыпивший, чавкал солеными огурцами и все никак не мог понять, зачем понадобился он хитрому старику.
Глушак, тоже не очень трезвый, жаловался:
- И у меня этот год, к слову сказать, не уродило. Пустое выросло. Только солома подходящая, а колосья - пустые.
- Не говорите, дядько Халимон. Если б у меня такое выросло, как у вас, так я и в ус бы не дул! Был бы самому королю кум!
- Не уродило, пустое. Как перед богом говорю... - Глушак пододвинулся ближе к Зайчику, положил руку на плечо ему. - Но если на то пошло, и ты, Иван, к слову сказать, не очень горюй. Если придется туго, то чем-нибудь поддержу! ..
- Не знаю, дядько, как вас и благодарить за вашу ласку...
- А нечего благодарить. Я от доброй души поддерживаю.
Если ты меня поддерживаешь, то и я тебя поддержу, Иван!
Кто мне приятель, к тому и я - всей душой!..
Вынужденный из-за вечных нехваток хитрить, сметливый от природы, Зайчик сразу почувствовал, что разговор вот-вот подойдет к тому месту, где скрывается тайна. Он насторожился, готовясь не оплошать, не просчитаться.
- Я к вам, дядько, и сам всегда, можно сказать, с дорогой душой!..
- Вот и я, Иванко! Если на то пошло, хоть теперь возьми куска два сала! Чтобы борщ или бульон заправить. А то ведь, может, нет уже своего.
- Где там! Заколол весной порося - с котенка ростом, - так и оглянуться не успел. Из-под рук похватали. Как свора какая, рвали!
- Известно, к слову сказать - голодная детвора.
Глушак прошел в сени, вынес кусок сала, положил перед Зайчиком на стол:
- Возьми вот пока что, А там - будем видеть...
- Как вас и благодарить, не знаю. Если б я богат был, король какой-нибудь, то отдал бы за в-ашу доброту все царство! ..
- Не надо мне ничего. - Уже не таясь, пожаловался: - И то, что есть, некоторым глаза колет. Смогли б, к слову сказать, живьем съели бы...
- Есть и такие. Дай им волю - горло перегрызут один другому. - Зайчик уже знал, что беспокоило старика. - Это ж надо, лихо ему, земельное устройство выдумали! - Он с презрением плюнул. - Нужно оно тут, как собаке рога или корове сапоги! Нечего делать кому-то! Нагуляется в городе с какой-нибудь расписанной красавицей под руку,наестся булок вволю, так и выдумывает. А темное наше болото и радо! Нашим лишь бы злость сорвать на ком-нибудь!
Он-говорил почти искренне: сало лежало прямо перед глазами, придавало энергии. А что говорил не свое, не то, о чем недавно думал, это не только не беспокоило, но будто и не замечалось. Разве впервые он делал добро другому!
Глушак ухватился за его слова:
- Говорят, уже обмерили у всех и собрание хотят созвать.
- А что толку, дядько, от этого собрания!
- Не говори, Иванко! Начальство вроде будет какое-то.
И как все выступят да скажут - переделить землю, так и сделают. Перережут всю землю заново...
- Это еще, дядько, на воде вилами писано! Слыхал, может, что говорят, Маслак объявился! Не каждый осмелится вылезать! А вдруг Маслак возьмет да и заявится!."
- Боятся теперь того Маслака! Как я, к слову сказать, ужа какого-нибудь. В нынешнее время есть такие, что ни бог, ни черт ему нипочем...
Зайчик сообразил, к чему клонит старик.
- А если, дядько, на то пошло, то я сам первый выйду к столу, к самому начальству, и заявлю - прямо в глаза: не мутите воду, не тревожьте людей! И езжайте себе обратно подобру-поздорову...
- Все мы смелые, Иванко, по закоулкам! А коснись дела, то и язык присыхает!
- У кого присыхает, а у кого и нет! У меня, дядько, такого еще не было! Я не то что Криворотому "" кому хочешь правду не побоюсь врезать!
По тому, как охмелевший, горячий Зайчик говорил, было видно: не зря хвастается, ни перед кем не побоится слово сказать, но Глушак не поверил. Наливая чарку, сказал, как хвастуну:
- Дай бог слышанное видеть!..
Зайчик загорелся еще сильнее:
- А вот и увидите, раз на то пошло!
Он решительно перевернул чарку.
Когда Зайчик, держа под мышкой завернутое в тряпку сало, зацепившись плечом за столб, поплелся со двора, Глушак еще долго не ложился спать. Чувствуя, как и его немного покачивает от водки, стоял перед иконами, глядел в темный угол, шептал молитвы. Шепот его не вовремя перебил собачий вой. Он узнал, что воет слепой, подумал, что, видно, почуял волков на болоте. Собака выла почти непрерывно, и Глушак сбивался - вытье переплеталось с молитвой, нагоняло тоску. Эта тоска осталась и после молитвы, когда, набросив полушубок, он вышел к амбару. Собака перестала выть, начала, скуля, звеня цепью, тереться о ноги. Ни тут, возле амбара, ни с крыльца Глушак не увидел, не почувствовал в темноте ничего подозрительного. Тихо, пусто было и в стороне болота, и старик подумал о собаке: "От скуки, видно, выла..."
Глушак вернулся в хату, лег рядом с женой, но почувствовал, что уснет не скоро. Сон не приходил, одолевали заботы. А тут еще во дворе снова тягуче, будто по покойнику, завыла собака. Как взбесился, душегуб!.. Под это вытье и шли, кружились мысли в беспокойной голове Корча. Хотя и верилось, что Зайчик может сдержать обещание, тревога все же не оставляла его: не слишком много толку от Зайчиковой поддержки. "Пролентариат-то он пролентариат, этот Зайчик, а вот если б начальство поддержало, то совсем иначе повернулось бы все..."
Мысль о том, чтобы добиться заступничества начальства, упрямо жила в нем, бередила душу. Давно думал об этом, но сдерживала привычная осторожность. С начальством не то что с Зайчиком, там поспешишь - не только насмешишь людей, но и загубить все недолго. Да и неприятностей не оберешься...
Потому и кружил, как коршун, избравший опасную добычу, и так и этак присматривался, высчитывал, выкраивал.
Давно подучил Евхима, чтобы познакомился ближе, втерся в приятели к Криворотому, сам, можно сказать, почти что влез в компанию. Уже трижды Криворотый заходил, пробовал крепость его, глушаковской, самогонки, повеселев, дружески хлопал Евхима по плечу, да и с ним, со старым Глушаком, держался будто со своим человеком. Даже спьяну обнял один раз. Обмолотили ему ни за что рожь - таскали молотилку черт знает куда, через такую погибель, по трясине, можно сказать. И сала торбу жене сунули. Он сам, правда, сделал вид, будто и знать не знает, но ведь быть не может, чтобы женщина утерпела, не сказала...
И все-таки твердой уверенности в его поддержке нет. И не только уверенности нет, но и черт его знает - что он потом может выкинуть! Даже как подойти к нему, как намекнуть, закинуть слово, и то думать-гадать надо. Старику вспомнилось, как Криворотый, пьяный в дым, хвастался Евхиму: "Ты, Глушак, ке думай, что если я пью, то и разум пропиваю!
В жизни такого не было, чтоб я пропивал голову из-за этой паскуды! Не было! Я, Глушак, пью, пью, а сам все время кумекаю - что к чему! Все время! Не теряю разума! На моей работе разум терять нельзя! Мне не то что другому: выпил, ну и въшил себе, можешь хоть под забором валяться! Я человек выбранный, власть. Голову должен держать прямо и чувствовать все время, что к чему! - Криворотый потянул Евхима за рубашку, приблизил к нему красное лицо. - Я вот сижу с тобой тут, Глушак, пью, и ты мне товарищ, первый товарищ! А когда я на работе, ты мне - все равно что незнакомый! Я тебя - знать не знаю, ты мне такой самый, как всякий другой! Что ты, Глушак, что другой - мне все равно!
Ибо я - выбранный, власть, а власть советская ко всем ровная! Это не то, что при царе было: теперь - что богатый, что бедный, что брат, что сват - все одинаковые! И я ко всем одинаковый, ко всем - по закону!.."
И действительно, слышал от людей старый Глушак ни свату, ни брату никакого облегчения Криворотый не давал.
Это и беспокоило старика, сдерживало стремление добиваться поддержки от недоступного знакомого. Но выбора нет, идти больше не к кому. А тут надежда хоть и неопределенная, но жила, звала попробовать. Чувствовал душой, что самому нечего соваться к Криворотому. Если и можно чегонибудь добиться, то только с помощью Евхима, попросту, по-приятельски.
Потому и не ложился, ждал сына. Когда Евхим, проголодавшийся, набросился на хлеб, на холодный борщ, просипел:
- Ты приглашал Криворотого на свадьбу?
Евхим, жуя, процедил.
- Нет.
- Так, может, завтра сходил бы, сказал...
- Успею. Завтра или послезавтра - все равно!
- Лучше завтра. - Старик помолчал, прежде чем приступить к главному. Когда будешь говорить, то, может, забросил бы слово о земле.
Евхим не ответил, жевал по-прежнему, но старик чувствовал, что слов его не пропустил мимо, думает.
- Скажи ему, как. и что. про обмер и что, слышно, обрезать хотят. И выведай, не помог ли бы он...
- Черта лысого добьешься у него.
- Все равно попробовать надо. А то ведь от этой рябой заразы спасения никакого. Съест, если молчать будем!
- Всего не съест. Укусить, может, укусит, а там - подавится.
- Может, и съест! У этого зубы здоровые и пасть широкая.
- Обломать можно, если очень ощерится.
- Не очень-то обломаешь. Не к тому идет.
- Обломаем! - заверил Евхим, и у старика немного полегчало на душе: хоть знал цену сыновним словам, как бы поверил, ухватился за подмогу.
- А ты все же сходи к нему, - сказал он напоследок, залезая под одеяло.
- Схожу.
Как и обещал, Глушак-младший на другой день отправился в сельсовет. Старик едва дождался, когда он вернется:
что бы ни делал, мысли кружились вокруг Евхима - то неуверенно, недоверчиво надеялся, то весь отдавался беспокойству.
- Ну что? - бросил Евхиму, как только тот ступил во двор.
- Придет, сказал...
По тому, как проговорил сын, как недобро повел взглядом, стараясь не встречаться с его глазами, старый Глушак все понял. Но такой большой, неодолимой была тревога за землю, что он не выдержал;
- Что про обрезку?
- Ничего.
- Все-таки - сказал что-нибудь?
- Сказал.
- Что?
- "Что надо, то и сделаем".
- И потом - на свадьбу припрется?!
- Придет. Пригласили же!..
- Пригласили!..
Старый Корч выругался.
5
Давно Глушак не чувствовал себя так плохо, как в тот вечер, когда отправлялся на собрание о переделе земли.
Может, лучше, спокойнее для души было бы не идти на собрание, чтобы не иметь лишней неприятности, но как ты не пойдешь, если не кого-нибудь другого, а тебя самого резать должны. А может, надо будет сказать что-нибудь, постоять за себя, защититься?!
Хотя радости от собрания ожидать не приходится, а все же, коль ты будешь на виду у всех, то, может, не такие смелые будут, не будут так болтать языками. Если отсиживаться в хате, дрожать - чего доброго, и совсем утопить могут.
Хочешь не хочешь, а идти надо. Глушак перекрестился, натянул латаный полушубок, нахлобучил побитую молью старую шапку. На поле полушубка заметил засохшие белые языки картофельного месива Для свиней, но вытирать не стал:
не в церковь, не в гости собирается. Да и то сказать: теперь такие знаки в почете, как документ, - мол, свой человек, не гулящий...
С белыми пятнами на полушубке, с трухой на воротнике и на шапке зашагал по-стариковски из хаты. Так рассчитал прийти, чтобы не быть на собрании ни первым, ни последним.
Припрешься первым - бросится всем, что боишься, осмелеют; последним приползешь - как бы поздно не было. Снюхаются со своими, сговорятся.
Со двора заметил - народу собралось немало. Тревога и неприязнь шевельнулись в груди, заставили сжаться, подготовиться к опасности. "Сбежались! Навострили клыки на чужое добро! Только команды ждут!.." Много куреневцев толпилось и в сенях - правда, не хозяев, даже не парней и девушек, которым свое гнездо вить скоро, а мелюзги разной,; сопливой детворы.
"Шпикгакль нашли! Дрючком бы поскудь эту! Чтоб не воняла!"
В хату тоже набилось немало молодых, но были и хозяева. Возле припечка Прокоп рассудительно разговаривал с Чернушкой - считай, уже свояком, Сорока сидела на полатях, толкала в грудь Зайчика, который весело хохотал. Приперся, конечно, и Андрей Рудой, прилепился к самому столу, поближе к начальству.
Глушак хотел было перебраться к Прокопу и Чернушке, но они были слишком на виду, а ему незачем лезть вперед. Кто его знает, как оно там пойдет, как потом будешь чувствовать себя, сидя на виду. А если подумать, то и так все заметили, что он не где-нибудь, а на собрании, - слышит все и видит.
Так что можно и тут, в уголочке, согнуться и выглядывать.
Вот только близко оказались Хоня и Дятликов Василь.
Дятлик, как заметил его, отвел взгляд в сторону, - конечно, от злости за то, что Евхим отбил Ганну. Брови надвинул на глаза, затаил что-то недоброе. "Ишь ты, молоко на губах, а тоже - с фанаберией! Тоже хозяин, сопляк!"
Но если бы и не обращал внимания на Дятлика, гнуться в углу ему не хотелось; хоть бы кто-нибудь свой сел поблизости, чтобы словом с ним перемолвиться, отвести душу.
Скрывая тревогу, потел в полушубке, томился, казалось, бесконечным -ожиданием и одиночеством. Когда пришел Ларивон и стал, как дуб возвышаясь над всеми, Глушак обрадованно попытался окликнуть его. Но не позвал: за спиной Ларивона вдруг показался Миканор, за Миканором - Дубодел. Они обошли Ларивона, протиснулись мимо Глушака, стали пробираться к столу. Глушак почувствовал, что тревога его усилилась.
Вслед за Дубоделом протиснулись к столу еще двое незнакомых. "Землемеры, видно", - подумал старик, пристально оглядывая их, будто хотел заранее узнать свою судьбу.
Один был уже немолодой, лысоватый, в затасканной поддевке, с виду будто и незлобивый. Но Глушак, всякого повидавший на своем веку и подготовившийся ко всему, убежденно подумал: "Тихий-то он тихий. А только как скомандуют, то всадит нож, наверно, и не поморщится..." Второй, совсем не похожий на первого, молодой, с холеным лицом, держался смело, важно: прежде чем сесть за стол, стройный, по-военному подтянутый, со странной улыбкой, не спеша снял фуражку, военную шинель, разгладил сильной рукой воинский мундир с большими карманами на груди. Сидя за столом, начал осматривать куреневцев, спокойно, неторопливо, подступил взглядом к Глушаку. Старику захотелось с головой уйти в воротник, когда глаза военного начали ощупывать его. Взгляд был острым, пронизывающим, будто проникал внутрь, и таким уверенным, что делалось нехорошо.
"У этого рука не дрогнет. Этот и отца родного утопит, если нужно, за советскую власть! К этому и не подходи близко, не проси пощады! Партейный весь, до ниточки! Сразу видно!" - подумал Глушак, когда военный стал осматривать других. Вместе с этими мыслями у Глушака возникло странное ощущение, будто встречал когда-то этого человека, и он какое-то время старался припомнить: где это было? Но как ни старался - припомнить не мог; может, случайно встретил на улице или в дороге - иначе разве забыл бы такого?
Глушак снова посмотрел на лысого: а этот, пожалуй, и в самом деле тихий и добрый. Можно было бы попытаться осторожно подойти к нему. Издали видно, что не очень сладко живется: и поддевочка незавидная, и еды не вволю - вон как щеки ввалились. Если подойти умеючи, должно быть, не отказался бы от окорочка свиного...
Но теперь и думать не смей об этом. Лысый и близко не подпустит, если рядом этот, "партейный до ниточки". У Глушака вдруг появилось подозрение: а может быть, "партейный" этот не землемер вовсе, а какой-нибудь начальник. "Из ГПУ, видно, приволокся, пронюхать хочет, что и как, Харчева приятель..."
Рассуждая, прикидывая, старик внимательно слушал, что говорил Дубодел. Но хотя Глушак и не пропускал ни слова, многого, как и другие на собрании, он не понимал или считал не стоящим внимания. Криворотый долго и нудно говорил не о деле, а о политике. Только когда Дубодел перешел к землеустройству, старик насторожился. Дубодел, однако, опять долго объяснял то, для чего нужно переделять землю и какой это важный замысел землеустройство; томил, пугал Глушака неопределенностью. Чем дольше он говорил, тем больше пропадала у Глушака робкая надежда на то, что, может, все минует, обойдет его эта беда. Ощутил неприятную слабость, когда Дубодел объявил:
- У нас тоже комиссия, которая была избрана по всем законам на общем собрании деревни Курени, нашла разные факты. А именно - неправильную запись земли для сельсовета, что в свою очередь привело к неправильной оплате налога со стороны этих укрывателей...
- А кто такие эти укрыватели? - не выдержал Андрей Рудой.
- Можно и назвать, хотя избранный председатель этой комиссии вашей деревни Дятел Миканор в своем рапорте после меня обо всем доложит сам. Это такие лица, как Черняк Прокоп, Дятел Змитро...
Он, видно} назвал бы всех, но Митя, услышав свою фамилию, оборвал его, крикнул во весь голос:
- Это все - ерунда!
Дубодел возмутился:
- Что - ерунда?
- Все! - с пьяной непоколебимостью пояснил Митя.
В хате засмеялись, захохотали.
- Неправильно записано! - отозвался не очень уверенно, скорее для виду, Прокоп.
- Вы, дядько, помолчали бы! - не выдержал, вскочил Миканор, готовый ринуться в защиту своей чести.
Дубодел подал ему знак сесть.
- Вот тут гражданин вашей деревни Курени Дятел Змитро, - заговорил он степенно, тоном руководителя и оратора, - заявляет...
- Заявлял и заявлять буду - ерунда!
В хате снова засмеялись. Дубодел покраснел.
- Гражданин Дятел Змитро, вам слова не давали. Прошу не перебивать! Тем более что своими выкриками вы некультурно замахиваетесь не только на сельсовет, но и на избранный всем народом вашей деревни орган - комиссию!..
- Плевал я на твою комиссию! - Митя рвался к столу, но его сдерживали. Он кипел: - Комиссия! Тоже мне - указ.
Начальство!.. Я в лесу - сам себе начальство! Над всеми елками и палками! И сею - где хочу! И не суйся!
- Х-хорошо! - зловеще сказал Дубодел. - Мы тебе покажем, куда можно и куда нельзя соваться избранной комиссии и сельсовету, который есть полная власть на месте!..
- Покажи! - Митя не слушал уговоров ближних. Душила обида. - Всякое лезет в начальство! А того не кумекает, что у меня свой закон, своя власть!
- Все свое у тебя! Правильно! - поддел с хохотом Хоня.
Смех и веселый гомон, нараставшие в хате, подогревали Митю. Неизвестно, чем бы кончилась эта перепалка, если бы за столом не поднялся незнакомый в военном кителе, спокойно и твердо приказал:
- Прошу вывести пьяного.
Митю окружили, взяли под руки и под веселый смешок Хони вывели из хаты. Подождав, пока утих гомон, человек одернул китель и неожиданно приветливым голосом объявил:
- Если есть какие-нибудь претензии к комиссии по землеустройству или если такие претензии появятся завтра, - как бы выделил последние слова незнакомый, - прошу заявить об этом либо комиссии, либо мне лично.
- А кто ты такой? - крикнула ему Сорока.
Человек с усмешкой взглянул на Дубодела: ваша вина, что не догадались познакомить вовремя.
Дубодел не столько назвал, сколько упрекнул Сороку за несообразительность.
- Товарищ Зубрич это! Специальный уполномоченный из волости!..
Зубрич кивком головы поблагодарил его, снова обратился ко всем:
- Таким образом, товарищи, со всеми жалобами, которые возникнут, прошу обращаться ко мне. Мы их, не откладывая, тут же, вместе с вами, проверим и решим, как быть дальше.
Зубрич приветливо улыбнулся. Эта улыбка Зубрича--не только не успокаивала старого Глушака, но настораживала:
даже когда смеялся уполномоченный из волости, старик чувствовал, что этот человек всегда себе на уме. "Смеется, а усмешка вроде не его, подумал Глушак. - Будто чужая".
Другим же Зубрич, как видно, понравился. В хате после его слов стоял гул одобрения: правильно, по справедливости надо разобраться, вместе со всеми.
Уверенная строгость Зубрича к Мите и обходительность с людьми вызвали уважение к нему и доверие. Зубрич вдруг стал живой надеждой куреневцев.
Он почувствовал это, легко, незаметно взял руководство собранием в свои руки, объявил, что слово имеет председатель комиссии по землеустройству Дятел Миканор. Миканор вышел из-за стола, и Дубоделу, хочешь не хочешь, так и не договорив, пришлось сесть.
- Так вот, тут дядько Прокоп, - сразу ринулся в наступление Миканор, сказал, что комиссия неправильно произвела обмер...
- Не я один. Митя вон больше говорил... - прогудел, оправдываясь, Прокоп.
- Митя - тот пьяный, и его вывели из хаты.
- Ну так что, если вывели?
- А то, что о пьяном, да еще отсутствующем, нечего и говорить!
- Так ежели он, Прокоп, выйдет, то и о нем не будет разговора? ворвалась в спор Сорока.
- Ага, правда, - поддержал ее Прокоп.
Он, как видно, хотел лишь отступить с достоинством, уклониться от ответа. Но Миканора это распалило еще сильнее.
- Вы не крутите, дядько!
- Чего это ты вцепился в меня! - вдруг загорелся Прокоп, Шея его налилась кровью.
- И правда, привязался! - снова поддержала Прокопа Сорока.
Глушак мысленно был на стороне Прокопа, но сдержался, не вступился за него: бросишь слово против этой рябой заразы - только беды лишней накличешь! А еще неизвестно, что будет с самим и как самому отбиваться придется.
"Ну и зараза! Вот же зараза, скажи ты! - подумал о Миканоре. - И такой нахальный! О Маслаке даже и не думает, будто тот ничего не значит. Неужто и опаска не берет, что он может объявиться?" Глушак при этой мысли почувствовал себя слабым, беспомощным...
- Я в вас не вцепился, - не отпускал Прокопа Миканор, - а только я не люблю неправды! Не люблю, когда обманывают да еще других потом винят!
- А он и не винит никого - ни черта, ни бога! - вступилась за него Сорока.
- Не виню...
- Так не говорите, что неправильно померяли. Вы полторы десятины не вписали!
- А что ему - самому вписать надо было? - отозвался Ларивон, и Глушак кивнул в знак согласия.
Тут в спор ввязался Хоня, уколол:
- Попросить надо было кого-нибудь - кто грамотный!
Миканор поискал взглядом по хате.
- Вот тут еще один забыл померить свою землю. - При этих словах Глушак почувствовал: о нем сейчас говорить будет. - Не домерил без четырех саженей три десятины!
- Кто это? - выскочил Андрей Рудой.
- Это - Глушак Халимон.
Лицо, плечи, руки Глушака налились чем-то тяжелым, как горячая глина, но он переборол злобу, сказал спокойно:
- Ну, так спасибо, что перемерил.
- Не за что, - уколол Миканор.
- Старался же, ходил всюду. Сам я, может, век не собрался бы померить!
- Вы и семью посчитать не собрались, лишнего вписали.
- И за это спасибо. Помог и тут.
Глушак подобрал полу кожуха и снова нагнал на лицо сонливое выражение: трудно было понять, то ли слушает человек, то ли дремлет. Но внутри у него все кипело. "Перемерил! Подсчитал! Некому перемерить тебя по спине дубиной!
Да посчитать твои ребра, пес шелудивый!"
От злости он не мог даже слушать Миканора, но и не слушать было нельзя. Самое важное, если рассуждать трезво, было еще впереди, - сколько ж постановят отрезать земли?
То, что этот рябой ткнул его лицом в грязь, еще полбеды:
стыд - не дым, грязь можно и стереть с лица. Настанет наконец такой момент, что и самого приблуду этого ткнуть в грязь можно будет, да так, что он не утрется и не отмоется!
А земля - это земля, не дым, не стыд. Когда режут ее, все равно что режут сердце...
- Так вот, чтобы не было такого, - бередили Глушака Миканоровы слова, такого, что у одного поле на версту, а у другого - как баба сядет, так юбкой все и закроет, надо кое-кому прибавить земли. А кое от кого, не секрет, конечно, отрезать. Чтобы не было у одного густо, а у другого пусто.
Эти слова Миканора вызвали в хате удовлетворенный гомон.
"Рады чужого добра урвать, босота гулящая!"
Где только научился хитрости Даметиков приблуда: начал разговор о переделе не с того, у кого нужно отрезать землю, а с того, кому и сколько добавить надо. Как бы привлекал на свою сторону людей, заманивал. И это ему, видимо, удалось: хоть и настороженно, не вылезая вперед, люди слушали его одобрительно, Глушак невольно отметил, что больше полдесяткны "прирезали" Зайчику, почти столько же Василю Дятлику. У этого сопляка, когда услышал, сколько прибавят, аж глаза загорелись. Словно брал уже землю, смотрел, ке мало ли, хорошая ли! "Вот ненасытная утроба".
"И Зайчик - хоть бы слово! Поманили обещанным - он и готов, перебежал!"
Но мысли эти почти бесследно исчезли перед тем большим и страшным, что неумолимо приближалось: сколько же отрежут?
- Эту землю нам никто с неба не скинет! - проговорил Миканор. - Ни бог, ни царь и не герой, как говорится в нашей песне "Интернационал". Царя давно уже нет, не секрет, и кости его сгнили. Как уже доказано, бога и не было никогда. А герой теперь - это народ. Народ и устанавливает теперь порядок. Народ и землю делит так, чтоб было по справедливости... Вот и мы должны обрезать землю у тех, у кого есть лишки!
Глушак аж зубами заскрипел при этих словах. "У кого есть лишки!" Еле удержался, чтобы не закричать: чувствовал, знал, что все равно никто не поддержит. "Лишки"! Чтоб тебе за эти лишки весь век на том свете гореть!"
- Так вот, у каких людей мы должны забрать лишки? - Голос Миканора будто тверже стал. Решительно, непоколебимо объявил: - У Глушака Халимона пять десятин!..
- Ого, распорядился! - первым откликнулся Евхим, стоявший где-то в сенях.
Старого Глушака душил гнев. С трудом преодолел удушье, разъяренно выдавил:
- Ты д-давал мне их, эт-ти п-пять десятин?! Что распоряжаешься? !.
- Это - решение комиссии.
- Комиссия твоя дала нам эту землю? - крикнул Евхим.
- Советская власть дала! - заявил Зубрич.
Глушак, взбешенный, хотел выругаться, но вовремя сдержался. Евхим протиснулся на середину хаты, готов был, казалось, ринуться к столу, в бой.
- Советская власть дала, - заговорил, закричал он, - так она дала ее, эту землю, не затем, чтоб вы ее отбирали!
- А мы и не отбираем! Мы обрезаем лишки!
- А ты спрашивал у меня, лишняя эта земля или нет? - дрожа, просипел старик.
- Мы и так знаем!
- Как же ты это узнал?
- Из советского закона.
- Очень ты знаешь эти законы, грамотей! - стоял, брызгал слюной старик.
- Ничего! - уверенно и вместе с тем с угрозой проговорил Евхим. - На вас тоже управа есть.
Сильный, широкоплечий, в кепке, лихо сдвинутой на ухо, он повернулся спиной к столу и твердо, решительно, тая какую-то угрожающую уверенность, направился к выходу.
Старый Глушак запахнул кожух и, чувствуя, что внутри все дрожит от гнева и ярости, сел. Заметил, как тихо стало в хате. Если и надо было идти сюда, потеть в этой духоте, то хотя бы ради этого момента. Пусть все видят, что он легко не уступит, не даст легко обобрать себя.
"Евхим - молодец: так удачно выступил! И про управу вовремя сказал! Вон как остыли многие! Все-таки боятся! - У Глушака снова ожила надежда: Может быть, не осмелятся брать, откажутся... Может, сорвется все?.."
Миканор хотел заговорить, но его опередил Зайчик:
- Есть тут неясность одна!
- Какая неясность?
- А такая. Ты, Миканорко, может, прояснишь ее. Как председатель. С землей этой заодно коней, Миканорко, не прирежут?
Дурашливый вопрос этот вызвал смешок, особенно среди молодежи, где Зайчик-штукарь был в необыкновенном почете. Смеялись не только тому, что услышали, но заранее и тому, что еще выкинет: знали, Зайчик вымудрил что-то.
Миканор, увлеченный спором с Глушаками, не сразу понял каверзный вопрос и смешок.
- О чем вы это, дядько?
- Да вот спрашиваю: коней тем, которым прирезают землю, не прирежут заодно?
Под шумок Зайчик разъяснил:
- Кому, мол, коня. Кому - полконя. Кому - четверть.
Кому - хвост, а кому - гриву...
- Дятел, тут тебе не вечеринка! - строго объявил ему Дубодел.
- Так я и сам вижу, что не вечеринка.
- Видишь - так нечего кривляться. Серьезное дело разбирается. Это тебе не комедия!
- А кто говорит, что кумедия! Кумедия - это вот весь разговор о земле, о переделе. - Зайчик не дал Дубоделу прервать себя: - Что мне земля эта,-если я без коня все равно обработать ее не смогу!..
Глушак осторожно, но удовлетворенно кивнул. "Сдержал свое слово Зайчик, вступился! И как раз в пору!" Он подумал: надо будет как-то отблагодарить за это, чтобы подохотить его на другой раз. Тут же, правда, отметил про себя: в том, как говопил Зайчик, чувствовалось не столько желание помочь ему, сколько боль за свои неудачи. Но Глу~ шак готов был простить это. Все же помог...
- Чем я засевать ее буду, эту вашу землю, если дети с весны от дубовой коры пухнут? - светлые глаза Зайчика пробежали по лицам Миканора, Дубодела, Зубрича.
- Так, чтоб не пухли они, земли надо, следовательно, - поучительно отозвался Андрей Рудой.
- Это мне напоминает сказку про того дурачка, который купил золотую, как у пана, миску. Сел возле нее и думает, что она сама кормить будет! Она, земля, как корова - дашь ей, накормишь, так и она тебе даст! А что мне земля эта, если от нее - ничего!
В хате одобрительно заговорили. Глушак подумал: "Рады были б, если бы к земле еще и коней добавили и семян! - Пожелал злорадно:
- Хворобы вам, а не коней! Подавитесь вы этой землей, полынью да лебедой засевая!"
Радости, однако, не было; вместе с ней в душу закралось беспокойство как бы, избави бог, свору эту ненасытную не напустили еще и на его коней и на семена! В тревоге взглянул на Зайчика иначе, с подозрением: помощник называется.
Одной рукой, кажется, спасает, а другой - вроде утопить готов!
- Дядько правильно говорит, - согласился с Зайчиком Миканор. - Получив землю, не секрет, из беды не выкрутишься. Так вот я и говорю, - чтоб справиться с этим злом, объединиться надо вместе, всей громадой воевать. Товарищество организовать на всю деревню, семена, какие у кого есть, в одно собрать! Собрать деньги со всех и совместно коней купить!..
Миканор говорил горячо, убежденно, но большинство слушали его либо недоверчиво, либо даже неприязненно. Чем дальше он говорил, тем сильнее становился гул недовольных голосов. Послышались выкрики:
- Опять эти товарищества! Как не надоест, ей-богу!
- Греблю не кончили, а еще - товарищество!
- Вот, скажи ты, прицепилось к человеку!
- Придет Маслак - он "организует" тебе товарищество! - крикнул кто-то.
- На том свете закаешься!
Мысль о Маслаке, видно, все время тревожила людей - при напоминании о бандите кругом зашевелились, заговорили только о нем.
Миканор пробовал пересилить шум.
- Товарищество кажется страшным только потому, что еще не пробовали. А как попробуем, поживем, так потом от товарищества не оторвешь любого, если бы и хотел. - Он опередил шум протеста: - А что касается Маслака, то тут, не секрет, чья-то выдумка!
- Скучно кому-то без Маслака! - звонким голосом поддержал Миканора Хоня.
- Оживить захотелось! - добавил Алеша Губатый, - Брехня! - заявил и Дубодел.
- Вот как заявится сюда - покажет брехню!
- Чикаться не будет!
Чернушка попросил:
- Пусть представитель из волости разъяснит про Маслака!
Зубрич встал, усмехнулся:
- Я просто удивлен тем, какое внимание вы уделяете какому-то пигмею! Какому-то отщепенцу, который скрывается в болоте!
- Никого тут нет! - заявил снова Дубодел. - Выдумка все это, что Маслак живой!
- Я тоже считаю, что выдумка. Да если бы и правда, если бы и в самом деле он действовал тут, никаких оснований для паники, для страха все равно нет. Он - один, их - ничтожные единицы, а вас - легион. За вас вся страна, армия, народ. Есть кому за вас постоять!..
- Постоять-то постоят...
- Да пока та помощь придет!..
- И раньше защитники были!
- Вот перепугались все! - съязвил Хоня, - Одного духа Маслака!
- Значит, в волости, та-скать, ничего не известно про эту особу, про Маслака, и его отряд? - хотел добиться ясности Рудой.
- Я, честно говоря, не интересовался этими сведениями... Но думаю, что если бы они были, то меня предупредили б. Однако, возвратившись, я проверю их и, если возникнет необходимость, обещаю принять соответствующие меры...
- Пока вы эти меры примете, так он исполнит свою угрозу!
- Сказал, накормит землей - и накормитГ - Неужели вы, - ласково удивился Зубрич, - настолько напуганы тенью какого-то Маслака, что от землеустройства, от того, чтоб навести порядок в пользовании землей, готовы отказаться!
- Если из-за этого клочка земли губить себя, так пусть ее черт берет!
- Дружину организовать надо! - крикнул кто-то из парней. - Не сунулся бы!
- А сунулся б, так дали б по зубам!
Зубрич похвалил парней, потом мягко, с укоризненной улыбкой, заговорил о том, что так относиться к землеустройству, как некоторые отнеслись тут, на собрании, - значит показывать полную свою несознательность, неуважение к государственным интересам. Государство давно хочет навести порядок в землепользовании, уничтожить анархию и самоуправство, и долг каждого честного гражданина - всемерно помогать осуществлению этой великой цели.
Глушака злость взяла: так старался для государства волостной уполномоченный!
"Только и знает, что государство да государственные интересы!.. Как угадал: отца родного ради державы своей не пощадит!.."
Говорил уполномоченный легко, гладко: видно было, умный, ученый человек. Слушали его внимательно, доверчиво, но чем больше слушали, тем становились молчаливее, тем подозрительнее относились к этому не столько мужицкому, сколько государственному делу - землеустройству. И как ни хвалил уполномоченный землеустройство и государство, подозрительность не только не исчезала, но усиливалась. Конечно, во многом тут были виноваты слухи о Маслаке, но и приезжий, как заметил Глушак, тоже дал маху: перестарался, защищая государственные интересы. Не столько исправил положение, сколько охладил, затуманил головы людям.
"Старательный ты очень, - подумал Глушак. - Распинаешься за свою советскую власть, а того не знаешь, как к мужику подойти, чем взять его..."
- Все-таки, видно, с этим переделом подождать лучше, - рассудительно проговорил Чернушка, и у Глушака снова пробудилась надежда.
- Не ждать, а кончать надо! - крикнул Хоня.
Ему ни слова не удалось сказать больше - вскочил вдруг нетерпеливый, возмущенный Василь.
- Ждать, ждать! Всё - ждать! - Обида, отчаяние и ярость кипели в его голосе. - До каких же это пор так будет! Ждать да ждать!.. Все везде давно поделили землю!
А мы - ждать! Докуда же это мы будем мучиться?
- Кому-кому, а тебе можно бы и помолчать, - заявил Ларивон. - Забыл, как водил? ..
- Забыл не забыл, а только... До каких же пор все это будет? Хорошо, у кого земля как земля! А у меня - песок один! Бурьян и то расти не хочет! Ничего!
- А у меня - лучше? - поддержал его один голос.
- А у меня?
- Правду говорит!
- Ну вот! - будто обрадовался Василь. Он весь горел, готов был, казалось, яростно броситься на каждого, кто станет поперек. Поддержка людей придала ему смелости, и уже ке отчаяние, не обида, а возмущение послышалось в его голосе: - Докуда ж это мы будем корпеть на одном песке!
А другие будут себе, как паны, роскошествовать? Это разве так нужно? Это разве так по советским законам?
В хате закивали головами, опять зашумели. Многие слушали с удивлением: впервые видели Василя таким, слышали от него такое на людях. Глушака переполняла злость:
чувствовал - надежда снова пропадает...
- Пускай как кто хочет думает, а только, по-моему, надо, чтобы поровну всем было! Чтоб и у нас земля была как земля, а не песок! - Люди снова зашумели, и он сбился.
Хотел было сесть, но выпрямился, тихо, решительно объявил: - Кто как, а я от земли не отказываюсь!
Глушак видел, как горели глаза парня и после того, как он умолк, сел. Старый Корч задыхался от гнева, от бессилия:
мало кого в своей жизни он ненавидел так, как этого мальчишку, щенка этого ненасытного! "Вот же, змееныш, нету на тебя кола!" - думал о Дятлике.
Никакой надежды на удачу теперь не было, и ярость, ненависть его смешались с болью...
События на собрании с этого момента стремительно двинулись вперед. После того как Миканор дочитал, сколько у кого найдено лишней земли, споров о том, когда начинать передел, уже не вели. Почти все сразу согласились: завтра.
Уполномоченный из волости предоставил слово землеустроителю.