через шесть дней
В ВОСКРЕСЕНЬЕ я встал, проспав три часа, и впервые за долгое время принял душ. Надел единственный имевшийся у меня костюм. Я вообще-то не хотел его сюда брать, но мама сказала, что костюм может потребоваться очень внезапно, и она оказалась чертовски права.
У Полковника костюма не было, и из-за своего малого роста он даже не мог взять его на время у кого-нибудь другого, поэтому он надел черные брюки и серую рубашку.
— Галстук с фламинго, наверное, не стоит, — сказал он, натягивая черные носки.
— Да, он какой-то слишком праздничный, не для этого события, — ответил я.
— В оперу его не наденешь, — возмутился он, чуть не улыбаясь, — на похороны тоже. На нем даже не повеситься. Бесполезный какой-то галстук.
Я одолжил ему свой.
Чтобы отвезти учеников в Вайн-Стейшн, деревню, из которой была родом Аляска, наняли специальные автобусы, но Лара, Полковник, Такуми и я поехали на джипе Такуми — объездным путем, чтобы не видеть того места на трассе. Я напряженно смотрел из окна, как раскидистые пригороды Бирмингема сменяются невысокими холмами и полями.
Такуми с Ларой сидели впереди, он рассказал ей, как Аляску летом пощупали за сиську, и она рассмеялась. Я услышал эту историю, когда увидел Аляску впервые, а вскоре я увижу ее в последний раз. Я наиболее остро ощущал несправедливость мира, ведь со мной обошлись абсолютно нечестно: я полюбил девушку, она была готова полюбить меня, но не могла из-за собственной смерти. Я подался вперед, уперся лбом в сиденье Такуми и расплакался, я скулил, чувствуя даже не столько печаль, сколько боль. Было именно больно, это не просто красивое выражение. Больно так, как будто меня били.
Мериуэзер Льюис сказал перед смертью: «Я не трус, но я так силен. Тяжело умирать». Я в этом не сомневаюсь, но вряд ли это тяжелее, чем остаться тут одному. Я продолжал думать о Льюисе и когда заходил в треугольную часовню возле одноэтажного бюро похоронных процессий Вайн-Стейшн, деревушки в Алабаме, которая оказалась именно такой безрадостной, какой описывала ее Аляска. Там пахло плесенью и дезинфицирующими средствами, у желтых обоев в фойе отходили уголки.
— Вы все на похороны мисс Янг? — спросил какой-то парень у Полковника, и тот кивнул.
Нас отвели в большую комнату с несколькими рядами раскладных стульев, в которой оказался всего один человек. Он стоял перед гробом на коленях. Гроб был закрыт. Закрыт. Я ее больше не увижу. Не смогу поцеловать ее в лоб. Не взгляну на нее в последний раз. Но мне это было необходимо, мне нужно было увидеть ее, и я спросил как-то чересчур громко:
— Почему гроб закрыт?
Мужчина с брюхом, обтянутым слишком тесным костюмом, повернулся и пошел в мою сторону.
— У ее мамы, — сказал он, — у ее мамы был открытый. И Аляска мне наказала: «Папа, смотри, чтобы меня, когда я умру, никто не увидел». Я слушаюсь. Сынок, ее все равно тут нет. Она теперь с Господом.
И он обнял меня за плечи, этот человек, сильно растолстевший с тех пор, как ему в последний раз приходилось надевать этот костюм, и мне было больно думать о том, как я его подвел. У него были такие же зеленые глаза, как у Аляски, только сидели очень глубоко, он походил на зеленоглазое привидение, которое почему-то не перестало дышать, на привидение, молившее: нет-нет-нет, не умирай, Аляска. Не умирай. Я отошел от него, обошел Такуми и Лару и опустился на колени перед гробом, положил руки на его гладкую поверхность — это было красное дерево темного оттенка, как ее волосы. Я почувствовал, как мне на плечи опустились маленькие ладони Полковника, на голову упала слезинка, и на какое-то время мы остались втроем — школьные автобусы еще не приехали, а Лара с Такуми где-то растворились, так что нас было трое — точнее, три тела и два человека, — и только мы трое знали, что именно произошло в ту ночь, и между нами всеми было слишком много разных слоев, очень много всего не давало нам соприкоснуться. Полковник заговорил:
— Я так хочу ее спасти.
Я:
— Чип, все, ее больше нет.
Он:
— Я надеялся, что почувствую, как она на нас смотрит сверху. Но ты прав, ее больше нет.
Я:
— Господи, Аляска, я тебя люблю. Я тебя люблю.
И Полковник прошептал:
— Толстячок, я тебе очень сочувствую. Я знаю, что ты ее любил.
Я:
— Нет, не говори в прошедшем времени.
Она уже не человек, просто гниющая плоть, но я любил ее в настоящем времени. Полковник опустился на колени рядом со мной, поднес лицо к гробу и прошептал:
— Аляска, прости меня. Ты заслуживала друга понадежней.
Мистер Льюис, умирать действительно так тяжело? Тот лабиринт действительно хуже этого?
через семь дней
ВЕСЬ СЛЕДУЮЩИЙ ДЕНЬ я просидел в нашей комнате, без звука играя в футбол, потому что я и ничего не делать не мог, и ничего серьезного делать тоже не мог. Это был День Мартина Лютера Кинга, последний выходной перед началом занятий, а я ни о чем думать не мог, кроме как о том, что я ее убил. Утром Полковник сидел со мной, но потом решил сходить в столовку — давали мясной хлеб.
— Идем, — позвал он.
— Я не хочу есть.
— Но надо.
— Да? — Я даже от игры не оторвался.
— Бог мой. Ну хорошо. — Вздохнув, он ушел, с силой захлопнув за собой дверь.
Он все еще очень зол, вдруг подумал я с некоторой жалостью. А злиться не на что. Злоба отвлекает от всеохватывающей тоски, от честного принятия того факта, что мы ее убили, лишили будущего и жизни. И злобой этого не исправишь. Дерьмо.
— Ну и как хлеб? — спросил я, когда Полковник вернулся.
— С последнего раза ничего не изменилось. Не мясной и не хлебный. — Полковник сел рядом со мной. — Ко мне подкатил Орел. Спрашивал, мы ли петарды взрывали.
Я поставил игру на паузу и повернулся к нему. Полковник отколупывал один из последних кусков винила с дивана.
— А ты ответил? — спросил я.
— Я не проболтался. Вот, а еще он сказал, что завтра приедет ее то ли тетка, то ли еще кто — собрать вещи. Так что если там есть что наше или то, чего тетке лучше не видеть…
Я снова повернулся к игре:
— Сегодня я к этому не готов.
— Тогда я один схожу, — ответил он. И ушел, не закрыв за собой дверь, и злой холодный воздух быстро прикончил тепло от нашей хлипкой батареи, так что я снова нажал на паузу и пошел закрывать дверь.
Я выглянул, чтобы посмотреть, вошел ли Полковник в ее комнату, а оказалось, что он стоит там, прямо за нашей дверью. Он схватил меня за толстовку, улыбнулся и заявил:
— Я знал, что ты не заставишь меня идти одного. Я знал.
Я покачал головой и закатил глаза, но все же пошел с ним по коридору, мимо телефона, в ее комнату.
После того как Аляски не стало, я не думал о том, как она пахнет. Но когда Полковник открыл дверь, в нос ударил этот аромат: мокрой земли, травы, табачного дыма, а над всем этим — нотки ванильного молочка для тела. Она снова заполонила мое настоящее, и только из чувства такта я не сунул голову в ее переполненный бак с грязным бельем, стоявший у комода. Все было точно так, как я помнил: сотни книг стопками стоят вдоль стен, смятое светло-лиловое одеяло валяется в ногах кровати, шаткая башня книг и на маленьком столике, свеча-вулкан торчит из-под кровати. Все выглядело так, как я и ожидал, но запах, который, несомненно, принадлежал самой Аляске, поверг меня в шок. Я остановился посреди комнаты, закрыл глаза и медленно вдыхал через нос: ваниль, нескошенная осенняя трава, — но с каждым медленным вдохом аромат становился слабее, поскольку я к нему привыкал, и вскоре Аляска снова исчезла.
— Это невыносимо, — сухо сказал я, потому что так оно и было. — Боже! Она это все уже не прочитает. «Библиотека ее жизни».
— Она купила эти книги на гаражных распродажах, и так же, видимо, их распродадут снова.
— Прах к праху, вещи с распродажи на другую распродажу, — согласился я.
— Ага. Ну ладно, за дело. Ищем то, что тетке на глаза попадаться не должно, — напомнил Полковник, опускаясь на колени возле письменного стола, на котором стоял компьютер. Ящик стола был открыт, и он извлек оттуда несколько стопок скрепленных степлером бумажек. — Господи боже, она, похоже, хранила все, что когда-либо написала. «Моби Дик». «Этан Фроум».
Я полез под матрас — я знал, что там она прячет презервативы к визиту Джейка. Я перепрятал их в собственный карман, а потом пошел к комоду и принялся копаться в белье в поисках алкоголя, эротических игрушек и бог знает, что у нее там еще могло быть. Но ничего не обнаружил. Тогда я перешел к книгам. Я посмотрел на стопки, стоявшие корешками наружу, — совершенно беспорядочное собрание сочинений разных авторов, в этом была вся Аляска. Я хотел взять себе одну книгу, но не мог ее отыскать.
Полковник сидел на полу, прижав голову к полу, — он искал под кроватью.
— У нее точно бухла тут не было? — спросил он.
Я чуть было не сказал: Она его в лесу закапывала, на границе с футбольным полем, — но потом вдруг понял, что Полковник об этом не знал, что она никогда не брала его с собой на поиски зарытых сокровищ, что эту тайну она доверила только мне, и я решил оставить ее при себе, как подарок на память, словно боялся, что мои воспоминания исчезнут, если я поделюсь ими.
— Ты где-нибудь видел «Генерала в своем лабиринте»? — спросил я, изучая корешки книг. — По-моему, обложка была зеленая. Мягкая, и она пострадала при потопе, так что, наверное, книга распухла, но не думаю, что…
И тут он меня перебил:
— Да вот она.
Обернувшись, я увидел в его руках книгу, которая после выходки Лонгвелла, Джеффа и Кевина стала похожа на аккордеон. Я подошел, взял ее и сел на кровать. Все подчеркивания и записи на полях расплылись от воды, но читать саму книгу еще было можно, так что я решил взять ее с собой и попытаться прочесть роман, хотя это и не биография. И тут вдруг я открыл ту самую страницу ближе к концу:
Генерал вздрогнул от озарения, открывшегося ему: весь его безумный путь через лишения и мечты пришел в настоящий момент к своему концу. Дальше — тьма.
— Черт возьми, — вздохнул он. — Как же я выйду из этого лабиринта?!
Весь кусок был подчеркнут черной ручкой, которая дала кровоточащие разводы, когда бумага намокла. Но там оказалась и еще одна запись — синими чернилами. Четкая, она явно была сделана уже после потопа. От фразы Как же я выйду из этого лабиринта?! шла стрелка к комментарию на полях, почерк у Аляски был с петельками. Быстро & По прямой.
— Слушай, она тут кое-что написала уже после потопа, — сказал я. — Странное. Смотри. Сто девяносто вторая страница.
Я швырнул книгу обратно Полковнику, он быстро нашел нужную страницу, потом посмотрел на меня.
— Быстро и по прямой, — прочитал он.
— Ага. Странно, да? Наверное, это она про выход из лабиринта.
— Погоди, как именно это произошло? Как все было?
«Это» у нас было только одно, и я понял, о чем он спрашивает.
— Я тебе уже рассказал, что узнал от Орла. На дороге раскорячился грузовик. На место приехали копы, чтобы взять движение под контроль. А Аляска в них врубилась. Она такая пьяная была, что даже не попыталась руль повернуть.
— Такая пьяная? Пьяная? У полицейской тачки наверняка фары горели. Толстячок, она въехала в тачку с горящими фарами, — поспешно сказал он. — Быстро и по прямой. Быстро и по прямой. Прочь из лабиринта.
— Нет, — ответил я, хотя я и легко мог это себе представить.
Я понимал, что она была пьяна и жутко распсиховалась. (Из-за чего? Из-за того, что Джейку изменила? Сделала мне больно? Что ее потянуло ко мне, вместо него? Или все еще из-за Марьи?) Я мог себе представить, что она смотрела на полицейскую тачку и целилась прямо в нее, и ей было плевать на других, она забыла о том, что мне пообещала, она не думала ни об отце, ни о ком другом… эта стерва, да, стерва, она покончила с собой. Но нет. Нет. Она так не могла. Нет. Она же сказала: «Продолжим». Ну, конечно же.
— Нет.
— Да, ты, наверное, прав, — согласился Полковник. Он выронил книгу, сел рядом со мной и уперся лбом в руки. — Кто поедет за десять километров от кампуса, задумав такое? Смысла нет. Но все же это было быстро и по прямой. Или это у нее какое-то непонятное предчувствие было? Если задуматься, мы же толком ничего не знаем. Куда она поехала? зачем? кто звонил? Кто-то же позвонил, или я…
Полковник все говорил, пытаясь разобраться в случившемся, а я снова взял книгу и отыскал страницу, на которой опрометчивая гонка генерала подошла к концу, мы оба затерялись каждый в своих мыслях, пропасть между нами была непреодолима, я просто не мог слушать Полковника, потому что был крайне занят: я пытался вобрать последние намеки на ее запах, пытался убедить себя в том, что конечно же она этого не сделала. Это я… я во всем виноват, и Полковник тоже. Пусть он пытается во всем разобраться, но я-то уже все понял, я понял, что, как ни старайся, во всем виноваты мы и прощения нам нет.
через восемь дней
ВО ВТОРНИК БЫЛИ УРОКИ. Впервые после перерыва. Мадам О’Мэлли выдержала паузу перед началом занятия, вообще все уроки французского периодически прерывались такими паузами, а потом она спросила нас, как мы себя чувствуем.
— Ужасно, — ответила одна девочка.
— En français, — ответила мадам О’Мэлли, — en français.[11]
Выглядело все как обычно, хотя движения было меньше: выходники все так же сидели на лавочках у библиотеки, но сплетничали в целом меньше и тише. В столовке пластиковые подносы стучали о деревянные столы, вилки царапали по тарелкам, но разговоры велись еле слышно. Помимо того что все вели себя сдержаннее, больше всего пугала тишина, образовавшаяся на ее месте, там, где должны были звучать эмоциональные Аляскины рассказы, но все равно казалось, что это просто один из тех дней, когда она уходила в себя, словно она опять отказалась отвечать на вопросы, которые начинаются со слов «как» и «почему», только в этот раз — навсегда.
На религиоведении Полковник сел рядом со мной, вздохнул и констатировал:
— Толстячок, от тебя куревом несет.
— А ты спроси, колышет ли меня это.
В класс, как всегда шаркая ногами, вошел доктор Хайд, держа под мышкой стопку наших курсовых. Он сел, несколько раз тяжело вдохнул и заговорил:
— Есть такой закон, согласно которому родители не должны хоронить своих детей. Кто-то должен бы следить за его исполнением… В этом семестре мы продолжим изучение религиозных традиций, с которыми познакомились осенью. И теперь, несомненно, темы, которые мы затрагиваем, приобретают большую важность, чем несколько дней назад.