10 глава
Мысль пришла не внезапно. Она зрела с самого утра, тихая и навязчивая, как зубная боль. «Демонстрация на "Горбушке"». «Огонь, дым». «Завтра вечером». Это была информация. Ценная. Та самая, за которой её и послали.
Маша ходила по его квартире, пытаясь заглушить этот внутренний голос уборкой. Она вытирала пыль, которой почти не было, перекладывала вещи на полках, мыла уже чистую раковину. Но слова, услышанные утром, отдавались в висках чётким, неумолимым стуком. Долг. Задание. Отец.
Она не была влюблена. Нет. Это было бы слишком просто, слишком пошло для всего кошмара, в который они погрузились. То, что она чувствовала к Турбо, было сложнее и грязнее. Привязанность, выкованная в огне его ярости и её вины. Ответственность за того, кого ранила. Странная благодарность за то, что он не добил её, а дал воды, плед, угол в своей крепости. Она была привязана к нему, как пленник может быть привязан к своему тюремщику, если тот проявляет крупицы человечности. Это была связь, но не любовь. И от этой связи было так же невозможно отрезаться, как от собственной кожи.
Но долг... Долг был другим. Он был старше, холоднее, громче. Он жил в голосе отца, в годах воспитания, в чёрно-белой картине мира, где есть «наши» и «преступники». Турбо был преступником. Его планы - преступными. А она... она всё ещё была дочерью полковника. Агент, вышедший на связь.
К вечеру напряжение достигло пика. Турбо не вернулся. Тишина в квартире стала давящей, и в ней голос долга зазвучал ещё отчетливее.
«Позвони. Просто передай информацию. Ты же для этого здесь. Один звонок - и ты выполнишь то, зачем приехала. Сотрёшь часть своей вины перед отцом».
Её ноги сами понесли её к двери. Она выскользнула в подъезд, поднялась на свой этаж. Ключ от её квартиры всё ещё был с ней. Дверь открылась с тихим щелчком.
Внутри пахло пылью и затхлостью. Всё было так, как она оставила в день, когда принёс тот роковой пакет. Холод, запустение. Это была не квартира, а муляж, декорация для спектакля под названием «Миссия». И она, зайдя сюда, снова надела на себя эту старую, тесную роль.
Она подошла к столу, где лежал телефон. Старый, дисковый, проводной. Оружие агента. Руки у неё были ледяными и влажными. Она взяла трубку. Пластик показался обжигающе холодным.
Палец лег на диск. Она набрала первый цифру. Звук был оглушительно громким в тишине. Вторую. Третью. Она помнила этот номер наизусть. Служебный, прямой, к отцу.
С каждым щелчком диска внутри что-то сжималось. Перед глазами вставали не строгие глаза отца, а другие. Усталые, наполненные яростью, а потом - пустые, когда он ставил перед ней кружку чая. «Пей. И думай о чём-нибудь хорошем».
Она набрала последнюю цифру. В трубке послышались гудки. Один. Ровный, протяжный звук, рассекающий пространство. Это был звук точки невозврата.
Два гудка. Она представила, как на том конце провода поднимают трубку. Голос отца: «Докладывай». И она выложит ему всё: место, время, суть. И завтра вечером на «Горбушке» будет не демонстрация, а засада. Турбо, Зима, Адидас... Их возьмут с поличным. Или будет перестрелка. Кто-то может погибнуть.
Три гудка. Перед её внутренним взором всплыло лицо Турбо в ту ночь, когда он бил кулаком в стену. Не от ярости, а от беспомощной боли. Он кричал, что устал. Он доверил ей свою усталость. И она... она сейчас собиралась превратить её в доказательство для обвинительного заключения.
Её палец судорожно дёрнулся. Она не раздумывала. Не взвешивала «за» и «против». Её рука, холодная и трясущаяся, просто упала на рычаг, резко положив трубку.
Щелчок. Гудки оборвались. Воцарилась абсолютная, оглушительная тишина. Звон в ушах. Маша стояла, сгорбившись над телефоном, давясь комом в горле. Сердце колотилось так, будто хотело вырваться наружу.
Она не сделала этого. Она не позвонила.
Это не было выбором в его пользу. Это был отказ от выбора. Капитуляция перед невозможностью предать человека, к которому чувствуешь... привязанность. Не любовь. Не влечение. А ту самую, грязную, болезненную связь двух людей, которые слишком сильно ранили друг друга, чтобы стать чужими.
Она опустилась на стул, уронив голову на руки. Не было чувства выполненного долга. Не было и облегчения. Была пустота, прошитая дрожью. Она только что официально изменила своему заданию. Изменила отцу. Ради чего? Ради того, чтобы сохранить это шаткое, мучительное перемирие с человеком, который, возможно, всё ещё ненавидит её.
Тишину разрезал звук - резкий, пронзительный. Это звонил телефон. Её телефон, в её пустой, холодной квартире
Маша замерла посреди комнаты, медленно поднимая голову
Звонок был настойчивым, долгим. Не два гудка и сброс - условный сигнал. Это был полный, раздражающий звонок, который знал, что его ждут. Знало одно: это отец. Никто другой не стал бы звонить на этот номер.
Ледяная волна прокатилась от макушки до пят. Сердце не заколотилось - оно, казалось, на мгновение остановилось, а потом рванулось в галоп, болезненный и неровный. В глазах потемнело.
Второй звонок. Третий.
Её тело среагировало раньше сознания. Не думая, не рассуждая, в одном импульсе чистого, животного страха, она рванулась к двери. Не надела обувь. Не взяла ключи. Просто выскочила на лестничную площадку, захлопнув за собой дверь.
Звонок продолжался. Он, казалось, прес ледовал её, проникал сквозь бетонные перекрытия. Она летела вниз по лестнице, цепляясь босыми ногами за холодные ступени, хватаясь за перила. В ушах стоял гул, смешанный с навязчивой трелью телефона.
Она выскочила в подъезд, затем - на улицу. Октябрьский ветер, резкий и влажный, ударил ей в лицо, в тонкую кофту. Она не чувствовала холода. Только необходимость бежать. Убежать от этого звука. От того выбора, который он олицетворял.
Она добежала до детской площадки за домом и остановилась, прислонившись спиной к ледяной стенке горки. Дышала, рвано и глубоко, выпуская в морозный воздух клубы пара. Телефона не было слышно. Только шум ветра в голых ветвях, далёкий гул машин.
Она не плакала. Просто сидела, обхватив себя за плечи, и смотрела в темноту между панельных домов. Дрожь шла изнутри, глубокая, до костей, и холод снаружи был уже почти не важен. После того звонка, после панического побега - всё внутри оборвалось. Осталась только пустота и это онемение.
Сначала послышались шаги, потом - голоса. Грубый смех Зимы, ровный, негромкий ответ Адидаса, и низкий, хриплый ворчащий бас - Турбо. Они вышли из-за угла дома, возвращаясь, видимо, с той самой «точки». Зима что-то оживлённо рассказывал, размахивая руками.
Их путь лежал как раз мимо площадки.
Первым её заметил, конечно, Зима. Его смех оборвался на полуслове. Он прищурился, всматриваясь в темноту.
- Турбо , глянь, - он ткнул локтем Турбо. - Кто-то там... девка, что ли?
Адидас замедлил шаг, его взгляд мгновенно оценил ситуацию: одинокая фигура, не по погоде одетая, поза полной отрешенности. Потенциальная проблема или свидетель. Он молчал.
Турбо повернул голову. Взгляд его, усталый и отстранённый, на секунду зацепился за силуэт, а потом вцепился. Он узнал её. Даже в полумраке, даже сгорбленную - узнал по силуэту, по тому, как она сидит. Что-то внутри него щёлкнуло - не гнев, а что-то более острое и мгновенное. Адреналин.
- Вы чё, ослепли? Сидите тут, - бросил он через плечо Зиме и Адидасу уже на ходу, длинными, быстрыми шагами направляясь к качелям.
Он подошёл так близко, что она наконец подняла на него глаза. В глазах - пустота, стеклянная и глубокая.
- Маша? - его голос прозвучал резко, но без крика. - Ты вообще ёбнулась? Какого хера ты тут в этом... раздетая торчишь? Босиком, блять! С дуба рухнула?
Он не ждал ответа. Скинул с себя свою тяжелую, пахнущую дымом и холодом косуху и, не церемонясь, накинул ей на плечи. Грубая ткань упала на неё, как мешок, но она была тёплой от его тела.
- Руки, сука, проснись! В рукава продень! - прикрикнул он, видя, что она не двигается. Сам грубо засунул её ледяные руки в рукава, запахнул молнию под самый подбородок. Косуха была на неё огромной, утопала в ней, но это был кусок его тепла и запаха.
Потом он снял с себя шапку - простую, чёрную, шерстяную - и натянул ей на голову, почти на глаза, небрежно, зло.
- Чтоб башню не отморозила, дура.
Только тогда он обернулся к своим. Зима стоял, засунув руки в карманы, с лицом, на котором боролись недоумение и тревога. Адидас был, как всегда, каменным.
- Идите, - коротко бросил им Турбо. - Я щас.
- Братан, всё чисто? - спросил Зима.
- Чисто, я сказал! не обсуждаем!
В его голосе прозвучала сталь, и это был конец дискуссии. Зима кивнул, тронул за локоть Адидаса, и они пошли дальше, оглядываясь. Через минуту их силуэты растворились в темноте подъезда.
Турбо повернулся к ней. Теперь он стоял перед ней в одной тёмной водолазке, и его лицо, освещённое тусклым светом от фонаря, было искажено не яростью, а чем-то вроде ядовитого, беспомощного бешенства.
- Ну? - его голос снова стал низким, шипящим. Он наклонился, упираясь руками в поручни качели по бокам от неё, запирая её в пространстве между своими руками. - Объясняй. Быстро и по делу. Чего уделалась? Отец опять звонил? Да?
Маша, укутанная в его вещи, под его шапкой, наконец зашевелилась. Она посмотрела на него. Его близкое лицо, резкие черты, глаза, в которых сейчас бушевало раздражение, но где, в самой глубине, мелькнула та самая трещина - беспокойство. Он боялся. Не за себя. За неё. Это понимание обожгло сильнее любого холода.
Она открыла рот. Слова «папа звонил, я испугалась» вертелись на языке. Это была бы чистая правда. Но она увидела, как он сжал кулаки на ржавом металле, как напряглась челюсть. Сказать - значит втянуть его ещё глубже. Значит сделать его мишенью сознательно. А она уже сделала это однажды, по незнанию. Повторить сейчас, глядя ему в глаза...
- Нет, - тихо, но чётко сказала она. Голос был хриплым, но не дрогнул. - Не отец. Я... Психанула просто. Сидела, думала. Потом... как в тумане. Очнулась уже тут.
Она соврала. Прямо ему в лицо. И это была, пожалуй, первая ложь, которую она сказала в его пользу. Чтобы не усложнять. Чтобы не навлечь на него новый гнев его мира из-за её проблем.
Он пристально смотрел на неё несколько секунд, будто пытаясь раскусить, врёт или нет. Потом фыркнул, выпрямился.
- Психанула. Ясненько. У нас тут, блять, не психушка, красавица. Улицы. Тут или держишься, или тебя сомнут. Поняла? Твои загоны оставь для своей уютной каморки.
Он потянул её за руку, заставив встать с качели. Его пальцы сжали её запястье почти до боли.
- Пошли. Пока не околела тут, как щенок. И если ещё раз увижу тебя в таком виде на улице - привяжу к батарее, ёб твою мать. Понятно договорились?
Он повёл её к дому, не отпуская руку. Его шаги были быстрыми и злыми. Её босые ноги ступали по ледяной грязи, но она почти не чувствовала холода. Только жар его руки на запястье и тяжесть его косухи на плечах.
Он не поверил ей. Она это видела. Но он и не стал долбить. Он принял её версию, потому что она была проще. Потому что в его мире часто «психануть» было достаточным объяснением для многого. И потому что сейчас важнее было загнать её в тепло, чем докапываться до сути.
А Маша шла рядом, утопая в его одежде, и думала, что, наверное, предательство бывает разным. Сегодня она предала отца, скрыв правду. Но в тот же миг она, кажется, сделала первый шаг к тому, чтобы по-настоящему перейти на сторону этого злого, матерящегося, чужого парня, который сейчас так яростно волок её домой, спасая от холода и от неё самой.
Он не отпускал её руку, пока они не поднялись в квартиру. В прихожей он резко развернул её к себе, всё ещё держа за запястье.
- Ноги, - выдохнул он сквозь зубы. - Покажи.
Маша беспомощно подняла одну ногу. Подошва была чёрной от грязи, по краю шли красные полосы - она где-то порезалась, не заметив. Турбо скривился, будто это ему было больно.
- Идиотка блять... - проворчал он, почти неразборчиво. - Ванна.
Он прошёл в ванную, включил свет, с шумом открыл дверцу под раковиной. Маша послушно села на холодную эмаль ванны, всё ещё закутанная в его косуху. Он вернулся с тазиком, старой, но чистой тряпкой и пузырьком зелёнки.
затем, ёмко выругавшись, открыл зелёнку. Ватной палочкой стал прижигать ссадины. Она закусила губу, но не издала звука. Он украдкой взглянул на её лицо, встретился с глазами, и его взгляд на секунду задержался. В нём было то же самое, что и на площадке - ядовитое раздражение, но под ним - что-то неуловимо мягкое. Беспокойство. Забота. интерес.
- Готово, - он отставил зелёнку, поднялся. Спина у него хрустнула. - Теперь можешь идти и долбиться головой об стену дальше, если охота. Только обувь, блять, надевай.
Он вышел из ванной, оставив её одну. Маша медленно слезла с ванны, посмотрела на свои зелёные пятки. Больно. Но это была хорошая, чистая боль. Как знак.
На следующий день что-то сдвинулось. Не в сюжете их жизни - в воздухе между ними. Турбо ворчал, что она «вертится под ногами», но когда она накрыла на стол, его взгляд скользнул по её рукам, по аккуратным движениям, и он ничего не сказал. Он стал чаще задерживать на ней взгляд - не изучающий, а просто взгляд. Как будто проверял, на месте ли она. Цел ли этот странный, хрупкий предмет, который теперь жил в его доме.
Он принёс ей тапки. Просто бросил утром в дверь её комнаты коробку из магазина «Обувь». Внутри - простые, тёплые, на размер больше. Без комментариев.
Маша начала ловить себя на том, что ждёт его возвращения. Не из страха, а с каким-то непривычным внутренним ожиданием. Она прислушивалась к шагам на лестнице, училась различать его походку среди других. И когда дверь открывалась, в груди вспыхивало маленькое, тёплое пламя - он здесь. А потом она видела его усталое, напряжённое лицо, и это пламя смешивалось с острой, сладковатой болью. Ей стало интересно. Не как агенту. Не как жертве. Как женщине.
Интересно, о чём он думает, когда смотрит в окно так, будто хочет прожечь стекло взглядом. Интересно, каким он был в детстве, до того как стал «Турбо». Интересно, что он чувствует, когда его рука случайно касается её руки, передавая соль за столом.
---
Для Турбо это было хуже. Гораздо хуже. Интерес - это было понятно. Но то, что начало пробиваться сквозь толщу его злости и усталости, не укладывалось в рамки. Это было не про контроль, не про ответственность. Это была слабость, а он ненавидел слабости.
Он ловил себя на том, что запоминает её привычки. Что она пьёт чай с двумя ложками сахара, но кофе - без. Что она вздёргивает левое плечо, когда нервничает. Что пахнет она не духами, а простым мылом и чем-то своим, тёплым, домашним. Этот запах стал частью фона его квартиры, и он, к своему раздражению, начал к нему привыкать.
Между ними натянулась новая нить - тонкая, почти невидимая, но невероятно прочная. И тянуло она уже не в сторону прошлого с его долгами и предательствами, а куда-то вперёд. В туманное, опасное будущее, где они были уже не по разные стороны баррикады, а где-то очень близко. Слишком близко. Достаточно, чтобы прикоснуться. И чтобы обжечься.
______________________________________
опаааа, сегодня глава длинной получилась
всех люблю💗
)