Affect

Eyes like a car crash 

I know I shouldn't look but I can't turn away. 

Body like a whiplash, 

Salt my wounds but I can't heal the way 

I feel about you. 

Все мы оказываемся на таком разветвлении дороги, когда не знаешь, что лучше, а что хуже. По определению ты должен шагать вперед. Но ты не можешь. Сердце гулко бьется в груди, и ты мечтаешь побыть в тишине. Ты мечтаешь, чтобы оно, черт возьми, скорее заткнулось.  

И единственный выход - ничего не предпринимать  

Раньше, в далеком и глубоком детстве, он думал, что его организм очень устает. Тогда он ложился на кровать, закрывал глаза и старался не дышать. Он думал, что так даст  отдохнуть своему телу хотя бы секунд тридцать.  

Он всегда слишком подвергался милосердию к другим.  За это ему  нередко попадало. Он никогда не понимал, что сделал не так. Он всегда удивлялся, что такого плохого в том, что он помог поднялся упавшему мужчине. Что такого в том, что помог перейти бабушке дорогу.  

Он искренне верил, что делает своими поступками огромное добро. Но вместо похвалы он, конечно, получал одни новые ушибы и синяки. Синяки расползались по его телу фиолетовыми кляксами, которые было невозможно скрыть одеждой. Их было слишком много. Этих клякс.  

А потом он встретил его. Так вот получилось. Так ему не посчастливилось.  Он встретил парня с милой улыбкой, от которой начинали верещать все девчонки. Ему было десять. Фрэнку. А тому мальчику уже целых пятнадцать. И он был центром вселенной. По меркам Фрэнка, тот парень был красив, определенно. У него были короткие черный волосы, он был высокий.  И он был главой тех, кто бил его изо дня в день. Фрэнк тогда ощутил жар в груди. Он находился в состояние аффекта. Он хотел заверещать. Но даже его детский ум говорил ему, что не стоит этого делать, если он хочет дожить хотя бы до своего четырнадцатилетия.  

Но потом этот парень обернулся и посмотрел Фрэнку прямо в глаза. Как-то тоскливо. И невероятно зло. Будто Фрэнк что-то ужасное натворил.  

Этот парень был Джерардом Уэем. И больше Фрэнк не мог не думать о нем.   

Он думал о нем  абсолютно всегда. Всегда. Всегда. Думал, когда ложился спать, принимал душ. Думал, когда записывал лекцию или пытался пинать мяч. Он думал.  

С того момента, как Фрэнку исполнилось двенадцать лет, Джи начал его замечать. Мальчик не мог сдержать своей радости. Теперь все точно будет хорошо!  А через пару дней Джи дал ясно понять своим ребятам, что этого мелкого парня трогать нельзя. Что он теперь его. И что все, кто тронут хоть волос на его голове, сильно пожалеют. Что он будет медленно ломать им кости.  

После этого Фрэнк летал в облаках.  Он был невероятно счастлив. За него заступились, его больше не будут бить. Разве это не прекрасно? 

А через пару месяцев Джи избил Фрэнка. До этого он просто его не замечал. Парень бил крайне больно и уверенно. Но исключительно по тем местам, где не оставалось никаких следом. Он точно знал, как и куда надо бить. Он точно знал силу. И он ни разу не промахнулся. Ему не особо хотелось портить такую игрушку.  

После этого мир Фрэнка рухнул с высоты.  

После этого Фрэнк впервые выпил свою кровь. Его заставили. Насильно влили в рот, пока он, кашляя и выворачиваясь, пытался все это выплюнуть.  Это был он, Джерард. Он только держал бокал и смеялся.  

А через еще пару дней после этого инцидента, Фрэнк случайно зашел в туалет. И увидел его. Того, кого уже ненавидел. Уже. И кого уже любил. Уже.  

Джерард сидел на полу у стены. Глаза его закатились за веки. Он был расслаблен. Ресницы чуть подрагивали.  А из руки торчал шприц, в котором была красная жидкость. Кровь. Она была будто даже не яркой. Но на фоне бледной худой руки казалась именно яркой.  

 Фрэнк до ужаса перепугался. Но он не был тем, кто сразу же зовет на помощь воспитателей. Он переживал за то, что потом сделают этим детям. Он был слишком знаком с милосердием.  

И это было крупнейшей ошибкой всей его жизни.  

Фрэнк оттащил Джи к себе в комнату, напоил водой. Впрочем, Джерард всю ее все равно выплюнул на пол. Мальчик покорно ждал. Смотрел и ждал, жмурясь от страха.  

А потом,  когда парень наконец очнулся, Джи рьяно затребовал дозу, которой, разумеется, не было. Он был не в себе. Он был психом, который сделает, что угодно.  

И тогда он впервые за месяц избил Фрэнка. Мальчик лежал на полу, прикрывая голову руками. Он рыдал от боли. А удары все сыпались. И он мог поклясться, что каждый новый удар был сильнее, чем предыдущий. Джерард бил ногами. Он не смотрел, куда бил. Просто делал это.  

Когда Джи, кажется, устал, Фрэнк вздохнул с облегчением. Но парень задумал другое.   

Фрэнк крайне не любит вспоминать этот момент. Он заслуженно считает его одним из самых паршивых моментов его жизни. И он всегда старается обходить эту  тему стороной. 

Джерард его изнасиловал.  

А потом, весь запыхавшийся, удовлетворенный и сырой, он смачно чмокнул Фрэнка в губы (того чуть не вырвало) и сказал:  

- То, что ты зовешь милосердием, ни что иное, как просто глупость.  

Он перешагнул через Фрэнка и вышел из комнаты. Он не извинился тогда. И не извинился позже. Он вообще не попросил прощения за этот случай.  

После того момента Фрэнк потерял всякое милосердие. К себе. И стал носителем Стокгольмского Синдрома. Он не простил его. Но он позволял делать это снова и снова. Он терпел. Потому что он невероятно любил его.  

Со временем он даже смог убедить себя, что боль - это приятно.  И когда острое лезвие проходилось по его телу, он закрывал глаза и твердил, что это приятно. А потом он наслаждался. И этим лезвием управлял вовсе не он, как можно сначала подумать.  

Сейчас Фрэнку тридцать один год. Но он все еще такой же маленький мальчик. Просто он сломан давно. Он не вырос морально. Он привык подчиняться.  

Он давно не видел солнечного света, а все потому, что его Джерард не хочет, чтобы он видел его.  Он давно перестал сопротивляться. Он видел свет только через окно, поэтому его кожа была бледной и прозрачной, тонкой.  

Зато, заметил как-то Джерард, на ней хорошо видно засосы, синяки, порезы. Он считал это определенным плюсом.  

Все это - его наказание. Он достоин. Он слишком часто подводил Джерарда. И он больше не может так жить.  

Джерард, находясь под кайфом, врезается в него. Он дышит в ухо, опаляя Фрэнка своим горячим дыханием.  Фрэнк уже не плачет, а только хнычет и пытается сдержать рвотные позы.  

Фрэнк умоляет на колеях Джерарда, чтобы он прекратил употреблять эту дрянь, чтобы он бросил. Он обещает сделать все, что тот захочет, только пусть он завяжет.  Пожалуйста, Джи, пожалуйста.  

Джи только смеется и отпихивает его ногой от себя, пробираясь  к выходу из дома. Замок на двери привычно щелкает. Фрэнк уверен, если он захочет сбежать, он не сможет. Только он вот не хочет.  

И Фрэнк не верит своим глазам, когда однажды он выходит из комнаты, в которой просидел более суток, и видит на полу Джерарда. Он улыбается. Криво, сухо. Неправдоподобно. И он опять видит шприц.  

Картинки того прошлого, что, казалось, было уже давным давно и совсем не правда, ярко вспыхивают в голове. Фрэнк визжит, но про себя.  

Джерард поднимается на ноги, чуть не падая. Он определенно принял что-то качественное. Он не контролирует себя. Или, может, он как раз контролирует? Но, тем не менее, он поднимается на ноги идет к Фрэнку. 

Любит ли он его? Любил ли? Он не знает. Но он всегда хотел им обладать. Но ему мало было того, что Фрэнк боится его, но всегда слушается. Ему хотелось сделать так, чтобы тот его еще и любил всей душой. Он хотел, чтобы у мальчика не было ни одной мысли о том, что есть другая - нормальная - жизнь. Он хотел его сломать полностью. Впрочем, ему это легко удалось.  

И сейчас, пока он душил Фрэнка, он не ощущал ни одного признака сопротивления. Тот просто стоял и смотрел, крепко держась своими руками за его руки, которые были обвиты вокруг шеи. Он открывал и закрывал рот, словно рыба.  

Он выглядел просто отвратительно и омерзительно.  

Джерарда тошнило от его вида.  

Фрэнк закрыл глаза. Хотел ли он уйти? Да. Нет. Он не знал. 

Он безумно любил жизнь во всех ее проявлениях, но такое отношение он не могу терпеть всю свою жизнь. Ведь никакой гарантии, что Джерард его когда-нибудь отпустит - нет. Почему-то он был даже уверен, что его не отпустят никогда. А если уж решат, то только куда-нибудь под несколько метров сырой вонючей земли.  

Фрэнка передернуло. И тут что-то щелкнуло в его голове. Он начал верещать охрипшим голосом (он слишком давно вообще ничего не говорил; Джерард запрещал ему много болтать) и начал вырываться, отпихивать Джи от себя ногами.  

Бесполезно. 

А потом, всего через секунду, которая быстро пролетела, в легких начало катастрофически жечь, а перед глазами начало предательски плыть изображение. И Фрэнк искренне понадеялся, что Джи его сейчас отпустит. Ведь он никогда не перегибал палку, если это касалось жизни парня. Он берег свою любимую игрушку.  

Но сейчас он не планировал останавливаться. Определенно.  

Джерард проследил взглядом за тонкой струйкой слюны, сбежавшей из уголка губ Фрэнка. 

Фрэнк не заметил тот момент, когда грань осталась позади. Он не заметил тот момент, когда получил удар в живот, выбивший последний воздух из легких. Он совершенно не заметил момент, когда закрылись глаза. Он только понял, что это его последний момент, когда он видит Джерарда. И он старался запомнить его образ, его запах. Он втягивал носом воздух, пытался. Он шептал одно слово. 

Джерард. Джерард. Джерард. Пожалуйста. Джерард. Джера... 

Он хотел продолжить шептать его имя, хотя он не слышит. Хотя с губ не срывается ни звука. Но в глазах помутнело. Силы резко совсем пропали, и Фрэнк повис.  

Он видел его лицо в тот редкий момент, когда он улыбался. В тот момент, когда он с шприцом в руке. Наверное, только тогда Джерард был счастлив.   

 Джи с силой зажмурился и оттолкнул парня. Тот ничком упал на пол. Рука вывернулась под неестественным углом. Фрэнк не издал ни стона, хотя должен был. Ему, наверное, было больно.  

Джерард запоздало понял, что это конец игры.  

Фрэнк не дышал. 

Он попался на своем милосердии. И он бы не обижался на Джерарда. Потому что в этом заключается милосердие. Он бы его простил.  

А Джерард остался абсолютно один.  

Это ощущение накатило с головой. Одиночество. Страшное слова, которое превратилось в жизнь. У Джерарда было все, скажем. Были друзья, девушки-шлюхи, деньги. Но теперь у него не было доброго и послушного парня на поводке. Фрэнка.  

Он подумал, что, наверное, будет все-таки скучать. Или не будет.  

Жалел ли Джерард? Нет, не жалел. Сто процентов.  

Игра стоит свеч. Да?  

Это ведь была простая игра, и скоро Фрэнк откроет глаза и жестами попросит воды, а Джерард, конечно, как всегда, откажет.  Да?  

Джи верил, что так все и будет. Ну разумеется! Это же его Фрэнк, его личная игрушка. Он не имеет права умереть.  

А тем временем Джи отнес парня на кровать, укрыл бережно одеялом. И стал ждать, что Фрэнк начнет шевелиться.  

Только он не начал ни в этот день, ни на следующий, ни через неделю.  Это был его личный аффект. Джерарда. Его личный страх. Его личная борьба с собой.  

Джи так и остался сидеть на кровати с целой пачкой таблеток в руках. Белых и очень маленьких. Усыпительных.