Любовь моя-кучерявая

Тишина в подвале была хрупкой, как тонкое стекло. Алина сидела рядом с братом, и это стекло треснуло, когда он наконец заговорил.

— Всё не из-за тебя, — прошептал Вахит, не поднимая глаз от бетонного пола. — И не из-за Ани. Это во мне. Просто вчера она была последней каплей.

Алина молчала, дав ему договорить.
— Я всё детство слушал, какой я молодец. Какой сильный. Как маму с бабушкой берегу. Как тебя защищаю. — Он горько усмехнулся. — И поверил. А на деле я просто тупой бык, который умеет только бить и принимать удары. И всё. Ни ума, ни будущего, ничего... Только эта группировка да улица. Ане нужен был парень, а не сторожевая собака. Вот она и выбрала того, у кого мозги есть. Кощея...

Он поднял на неё опустошённые глаза.
— А потом ты. Ты всегда была умнее меня. Тихой, но сильной. И я видел, как ты смотришь на Турбо. Как у тебя глаза горят. И я испугался. Не за тебя. За себя. Потому что если ты уйдёшь в свою, взрослую жизнь, с ним... кем я останусь? Тупым братом, который так и будет сидеть в углу, пока его не посадят или не убьют? Эта мысль... она меня и сломала вчера. Не Аня. Моя собственная никчёмность.

Алина слушала, и внутри у неё всё переворачивалось. Она тысячу раз видела его уверенным, весёлым Зимой. И ни разу не догадывалась, что под этой маской — такой испуганный, потерянный мальчик.
— И что было вчера? — тихо спросила она.
— Я пошёл не к девке, — он покачал головой. — Я пошёл к отцу.

Воздух вырвался у девушки из лёгких.
— К КАКОМУ отцу?
— К нашему. Нашёл его адрес давно. Не говорил, потому что... потому что боялся, что ты захочешь его увидеть. А он не стоит этого.

Он сжал кулаки, костяшки побелели.
— Я пришёл, хотел... не знаю, что хотел. Увидеть врага в лицо. Может, побить его. А он открыл дверь. Жирный, довольный. В халате. За ним видна была чистая кухня, телевизор шумел, ремонт хороший. У него новая семья. Другие дети. Он на меня посмотрел, как на мусор. Спросил: «Ты кто?» Я сказал: «Сын». Он побледнел и хлопнул дверь перед носом. — Вахит выдохнул долго и дрожаще. — Вот и весь разговор. Я стоял на лестничной клетке и понимал, что он прав. Я никто. Сын, которого даже не узнали.

Вот откуда синяк на рёбрах. Он, наверное, бил сам себя от бессилия.
— После этого я просто пил. В одиночку. В сквере. Потом действительно пристал к какой-то одинокой тётке у ларька. Она пожалела меня. Отвела к себе.

История была настолько жёсткой и неожиданной, что Алине не хватало слов. Весь её мир с братом сломался на куски.
— Почему ты мне не сказал, что ищешь его?
— А зачем? Чтобы ты тоже почувствовала себя брошенным мусором? — Он посмотрел на неё, и в его глазах впервые за утро появилась искра — не злости, а братской заботы. — Ты у меня одна. И я хотел, чтобы ты выросла лучше. Не зная, что твой отец — кусок говна, который даже имени твоего не помнит.

В этот момент дверь скрипнула. Но вошёл не Марат и не Адидас. Вошёл Пальто. Он выглядел необычно собранным. В руках он держал две банки горячего кофе.
— Слышал, вы тут, — коротко кивнул он, протягивая им кофе. Его взгляд остановился на лице Вахита, но он ничего не спросил. Просто сел на коробку напротив. — Кощей с Аней уехали куда-то. На полдня, вроде. Турбо на крыше. Сказал, если увижу Алину — передать, что ждёт, если захочет прийти.

Алина взяла банку. Она была обжигающе тёплой.
— А зачем ты тут, Андрей? — спросила она.
Он пожал плечами, и на его обычно невозмутимом лице промелькнула тень смущения.
— Я тут с одной девушкой встречаюсь. Она азиатка. Хотел спросить у Вахита... ну, ты старше. Как думаешь, если я ей всё расскажу про нашу группировку... она сбежит?

Вопрос был настолько неожиданным и человечным в этой атмосфере, что Вахит фыркнул — хрипло, но это был почти смех.
— Ты серьёзно? У меня жизнь развалилась, а ты советы просишь?
— Ну, у тебя опыт, — невозмутимо ответил Пальто. — А я впервые по-настоящему... Ну, ты понял.

Эта смешная до боли ситуация — разговор о первых чувствах среди краха собственной жизни — казалось, немного вернула Вахита в реальность. Он отпил кофе.
— Если она умная — сбежит. Если дура — останется. А если действительно тебя любит, то сама всё поймёт и решит, готова ли. Враньё только испортит всё.

Пальто задумчиво кивнул, будто получил совет от мудрейшего.
— Понял. Спасибо. — Он встал. — А тебе, Алина, Турбо передал. Помнишь? Говорит, он там на крыше один. Решать тебе.

Он вышёл, оставив их снова вдвоём, но атмосфера уже была не той.
— Иди, — тихо сказал Вахит, не глядя на сестру. — Разберись со своим бараном. А я... я тут ещё посижу. Подумаю. Может, ещё кому-нибудь совета дам, — он снова хрипло усмехнулся.

Алина колебалась.
— Я не могу тебя тут одного оставить.
— Иди. Потом... потом найдёшь меня, пойдём домой. Скажем маме, что я заболел. Она поверит. Она же мама.

Он был прав. Мама всегда верила. Даже когда не стоило.

Алина встала, отряхнулась и, не сказав больше ни слова, вышла. Поднимаясь по тёмной лестнице на крышу, она думала не о Турбо, а о брате. О том мальчике, который так отчаянно пытался найти отца и нашёл лишь подтверждение собственной ненужности. И о том, что его страх потерять сестру был куда реальнее и страшнее, чем все драки и разборки «Универсама».

На крыше ветер был сильнее. Турбо стоял не у края. Увидев её, он не улыбнулся, лишь немного расслабил плечи.
— Ну что, как он?
— Жив, — ответила Алина, подходя ближе. — Сломан, но жив. И теперь у меня вопрос к тебе, Валера.

Он насторожился.
— Какой?
— Ты готов быть рядом не только со мной, когда всё хорошо? А когда всё вот так, как сейчас? Когда не поцелуи и смех, а вот это вот... тихое отчаяние и необходимость просто быть рядом и молчать?

Он смотрел на неё долго, а потом медленно, очень медленно кивнул.
— Я не умею молчать. Но научусь. Если ты будешь рядом.

Это было не признание в любви. Это было что-то большее. Это было договором. О готовности стоять друг за друга и в драке, и в тишине. И для Алины, в тот момент, это значило куда больше, чем все вчерашние поцелуи.