5
Марьяна смотрела на меня выжидающе, с тем холодным терпением, которое всегда означало: сейчас будут давить до конца.
— Я жду, — сказала она. — Кто он? И не вздумай снова врать.
У меня дрогнули губы. Я села на кровати, вытерла лицо рукавом и тихо, почти шёпотом начала:
— Его зовут Валера... Валерий Туркин.
Марьяна сразу напряглась, будто услышала что-то опасное.
— И? — коротко бросила она.
Я сделала глубокий вдох.
— Он... не такой, как Николай. Он не офицер. Не из «наших». Он живёт один, перебивается как может. Групировщик
Марьяна резко выпрямилась.
— Что?! — голос стал выше. — Ты вообще понимаешь, что говоришь?!
— Преступник, — отрезала она. — Как ни назови — преступник.
— Он человек, — сорвалось у меня. — Живой. Настоящий. Он ни разу не заставил меня чувствовать себя вещью или планом на будущее!
Марьяна прошлась по комнате, сжала губы, потом резко остановилась.
— Ты хоть понимаешь, во что ты вляпалась? — сказала она уже тише, но от этого страшнее. — Отец тебя убьёт, если узнает. Такой человек — позор для семьи. Ни статуса, ни будущего, ни защиты. Сегодня он романтик, а завтра — тюрьма.
— А Николай — защита? — выдохнула я. — Для меня — нет.
Марьяна посмотрела на меня долгим, тяжёлым взглядом.
— Ты должна это прекратить, — сказала она наконец. — Ты обязана забыть его. Такие связи плохо заканчиваются. Ты сломаешь себе жизнь.
Я опустила глаза, но внутри всё уже было решено.
— Я не смогу, — тихо сказала я. — Даже если захочу.
Марьяна устало вздохнула, словно вдруг постарела на несколько лет.
— Тогда готовься, — произнесла она холодно. — Потому что когда это всплывёт... никто тебя не пожалеет.
Она вышла, аккуратно прикрыв дверь.
Весь этот день я провела у себя в комнате.
Понедельник тянулся медленно, вязко, будто время нарочно растянули, чтобы я прочувствовала каждую минуту. В доме было непривычно тихо — все разошлись по работам, и только часы на стене отстукивали секунды, словно напоминая: выхода нет.
Я почти не вставала с кровати. Сидела у окна, смотрела, как по стеклу лениво ползут капли вчерашнего дождя, и думала — о Валере, о том, что будет дальше, и о том, как быстро одна ночь способна перевернуть всю жизнь.
Иногда ко мне заходила Катя.
Каждый раз я видела её глаза — красные, опухшие, с тёмными мешками под ними. Она старалась держаться, даже улыбаться, но эта улыбка была хрупкой, надломленной. И в какой-то момент до меня вдруг дошло: поддержка сейчас нужна не мне.
— Садись, — сказала я ей однажды, отодвигаясь на кровати.
Она послушно села, сжимая руки на коленях.
— Кать, — тихо начала я, — ты же понимаешь... его тоже заставляют. Николая. Он не свободен в этом всём.
Она подняла на меня глаза.
— Он любит тебя, — продолжила я, стараясь говорить уверенно. — Всегда любил. Не меня. Я для него просто... привычка из детства. А ты — настоящее.
Катя слушала молча. Потом вдруг улыбнулась — странно, болезненно, будто от этой улыбки стало только хуже.
— Ты правда так думаешь? — спросила она почти шёпотом.
— Да, — кивнула я. — Я уверена.
Она отвела взгляд, потом снова посмотрела на меня. И сказала то, от чего у меня сжалось сердце:
— Уля... ты видела, как он на тебя смотрит?
В её голосе не было упрёка. Только усталость и тихая, выматывающая боль.
Я не нашла, что ответить.
Потому что видела.
И потому что знала: иногда даже любовь не спасает от чужих взглядов и чужих решений.
Катя тихо встала, вытерла щёку рукавом и вышла, оставив после себя тишину.
Вечер опустился на Казань тяжелым синим пологом. В столовой звенела посуда — семья ужинала, и до меня доносились приглушенные голоса отца и Марьяны. В знак протеста я отказалась выходить к столу.
Когда дом наполнился запахом крепкого чая, я накинула шаль и незаметно выскользнула через террасу в сад. Прохладный воздух немного остудил пылающие щеки. Я шла вдоль кустов сирени, кутаясь в тонкую ткань, как вдруг чьи-то сильные руки резко обхватили меня со спины.
Я вздрогнула и едва не вскрикнула от испуга, сердце подскочило к самому горлу. Обернувшись, я замерла: передо мной, с дерзкой и нежной ухмылкой, стоял Валера.
— Ты совсем сдурел? — прошептала я, лихорадочно оглядываясь на светящиеся окна дома. — Как ты попал сюда? Ты хоть понимаешь, что если отец тебя увидит, он тебя за решетку упрячет без суда и следствия? Меня и так наказали, мне даже из комнаты выходить запретили!
Валера лишь негромко рассмеялся, и этот звук, такой родной и бесшабашный, мгновенно разбил мою напускную строгость. Он притянул меня к себе и коротко, но властно поцеловал в губы.
— Ну, а если я захотел увидеть свою любимую, я всегда найду способ, Ульяша, — шепнул он, обжигая дыханием. — Для меня твои заборы — так, тренировка перед делом.
Внезапно со стороны ворот послышался хруст гравия и тяжелые шаги. Кровь отлила от лица.
— Валера, быстро, прячься за деревья! — я толкнула его в густую тень старой яблони.
Я сделала несколько шагов к тропинке, стараясь придать лицу максимально невозмутимый вид. Из темноты показалась фигура нашего охранника — Леонида Петровича. Обычно я легко обводила его вокруг пальца, потому что он частенько кемарил на посту, но сегодня, как назло, старик проявил бдительность.
— Ульяна Владимировна? — Леонид подозрительно прищурился, поправляя фуражку. — Я слышал голоса... Будто спорил кто-то. Здесь есть кто еще?
— Леонид Петрович, это я, — я заставила себя улыбнуться, хотя колени мелко дрожали. — Просто решила подышать свежим воздухом перед сном. Сами знаете, в доме душно... Вот, сама с собой вслух рассуждаю о рисунках.
Леонид еще раз обвел взглядом темные углы сада, пожевал губами и, проворчав что-то о «молодежи с их причудами», медленно побрел обратно к своей будке. Как только его шаги затихли, я бросилась к деревьям.
— Валера! Валера, ты где? — позвала я шепотом, чувствуя, как паника снова подступает к горлу. — Уходи, пожалуйста, это слишком опасно!
Тишина сада казалась бесконечной, но вдруг горячие ладони снова легли мне на талию, и я почувствовала тепло его тела за своей спиной.
— Я здесь, любовь моя, — прошептал он, зарываясь лицом в мои волосы. — Видишь? Ни один легавый не разлучит меня с тобой, пока ты сама этого не захочешь.
Я обернулась в его объятиях, глядя в эти невозможные зеленые глаза. В них было столько уверенности и безумного огня, что все предостережения Марьяны на мгновение показались пустым звуком.
— Валера, мне страшно, — призналась я, прижимаясь к его куртке. — Марьяна всё знает. Она сказала, что ты преступник... и что будущего нет.
Он взял мое лицо в свои руки, заставляя смотреть на себя.
— Будущее — это то, что мы строим сами, Уля. А я строю его для нас. Потерпи еще немного. Скоро всё изменится.
— Мне пора, — шепнул он, неохотно отстраняясь. — Не грусти, голубоглазая. Мы скоро увидимся.
Четыре дня в четырех стенах казались вечностью. Каждое утро начиналось с тяжелого молчания отца за завтраком и холодного, пронзительного взгляда Марьяны, который, казалось, прошивал меня насквозь. Но к пятнице лед в сердце отца подтаял — то ли Николай замолвил слово, то ли папа решил, что «домашний арест» только подстегивает мой бунтарский дух.
— Ладно, — бросил он, не глядя на меня. — Иди, погуляй. Но чтобы к шести была дома. И не дай бог я узнаю, что ты ошиваешься не там, где положено.
Я не заставила себя ждать дважды. Схватив альбом и угольные карандаши, я вылетела из дома, жадно вдыхая пыльный воздух казанских улиц. Все эти дни я не находила себе места. Валера не объявлялся, не присылал записок, и тишина со стороны забора пугала меня больше, чем любые угрозы Марьяны.
В парке было людно, но я нашла уединенную скамейку в тени старых вязов. Наброски не шли — рука дрожала, а мысли возвращались к тому вечеру в саду. Вдруг краем глаза я заметила две фигуры, идущие по центральной аллее. Сердце пропустило удар.
Валера шел размашистой, но какой-то тяжелой походкой. Рядом с ним вышагивал парень — почти наголо бритый, с цепким, колючим взглядом и в неизменной спортивной куртке. Когда они подошли ближе, я вскрикнула и вскочила со скамьи, выронив альбом.
Лицо Валеры было превращено в сплошное кровавое месиво: под левым глазом налился иссиня-черный фингал, губа была разбита, а на скуле красовалась глубокая, свежая ссадина.
— Валера! — я бросилась к нему, дрожащими руками пытаясь коснуться его лица, но боясь причинить боль. — Что произошло? Боже, что с тобой?! На вас напали?
Он мягко перехватил мои запястья и чуть заметно улыбнулся, хотя эта улыбка явно далась ему с трудом.
— Тише, Ульяша, — он слегка отмахнулся, стараясь казаться безразличным. — Ерунда. Издержки производства, так сказать. Дела были... важные. Живой же, видишь?
Он перевел взгляд на своего спутника, который с плохо скрываемым любопытством разглядывал меня, переминаясь с ноги на ногу.
— Познакомься, — голос Валера стал чуть тверже. — Это Вахит. А проще — Зима. Мой приятель, мы вместе... в одной лодке гребем.
Лысый парень чуть кивнул, и в его взгляде на секунду промелькнуло подобие уважения.
— Зима, — коротко представился он. — Наслышан про «спасательницу».
Валера собственнически притянул меня к себе, несмотря на присутствие друга, и посмотрел Зиме прямо в глаза:
— Вахит, это моя девушка, Ульяна. Смотри, не обижать. А если что — головой отвечаешь, пока я занят буду.
Зима хмыкнул, доставая из кармана жвачку.
— Понял, не дурак. Красивая она у тебя, Турбо... — он осекся, глянув на меня. — В смысле, Валера. Глаза и правда голубые, как небо над «Черным озером».
Я стояла между ними, чувствуя исходящий от парней запах опасности и какой-то суровой, мужской верности. Мой мир с чистыми альбомами и зваными ужинами трещал по швам.
— Валера, ты должен пойти домой, тебе нужно раны обработать, — прошептала я, игнорируя пристальный взгляд Зимы.
Валера лишь покачал голвой и посмотрел куда-то за мое плечо, в сторону выхода из парка.
— Не сейчас, маленькая. Сейчас у нас с Зимой еще пара «встреч». Ты иди, рисуй. И не бойся за меня. Шрамы только украшают, верно?
Я осторожно коснулась пальцами его разбитой скулы, чувствуя, как внутри всё сжимается от боли за него.
— Нет, Валера, — твердо сказала я, пресекая любые возражения. — Никаких «дел». Сначала я обработаю эти раны.
Мы пошли к старому дому, где он снимал комнату у Аркадия Борисовича. Валера зашел первым, крадучись, словно в разведке — если старый ювелир застанет нас вместе, он тут же доложит отцу, и тогда «домашний арест» покажется мне раем. Убедившись, что в квартире пусто и Аркадий ушел по делам, Валера махнул мне рукой.
В его комнате пахло старыми книгами, кожей и тем самым мятным табаком. Я быстро нашла аптечку и заставила его сесть на край кровати. Не в силах больше соблюдать дистанцию, я сама забралась к нему на колени, устраиваясь поудобнее, и начала осторожно прижимать ватку с антисептиком к его лицу.
Валера зашипел, но не отстранился. Его ладони легли мне на талию, прижимая ближе.
— Ульян... — хрипло прошептал он, глядя на меня снизу вверх. — Ты сейчас такая красивая. С этим серьезным видом, с этими испуганными глазами. Я тебя очень люблю. И всегда буду любить, что бы ни случилось там, на улице.
Я осторожно отложила в сторону антисептик, понимая, что лечение ран сейчас — лишь повод быть невыносимо близко. Мои пальцы запутались в его мягких кудрях, осторожно притягивая его лицо к себе. Валера хрипло выдохнул мне в губы, и в этом звуке было столько подавленной страсти, что у меня закружилась голова.
Он перехватил мою талию, прижимая к себе так плотно, что я чувствовала каждый изгиб его крепкого тела, жар, исходящий от него, и бешеное биение его сердца. Его поцелуи стали глубже, настойчивее, переходя с губ на подбородок, а затем — к чувствительной коже на шее. Я невольно запрокинула голову, срываясь на судорожный вдох, когда его руки скользнули по моей спине, расстегивая молнию платья. Ткань послушно соскользнула с плеч, шелковым облаком упав к моим ногам.
Валера на мгновение отстранился, окидывая меня взглядом, в котором восхищение смешивалось с почти болезненным желанием.
— Ты не представляешь, какая ты невероятная, — прошептал он, и его голос сорвался.
Он осторожно уложил меня на кровать, нависая сверху. В полумраке комнаты его глаза горели темным изумрудным огнем. Его ладони, огрубевшие от уличных драк, на моей коже казались обжигающе нежными. Он изучал моё тело так, словно запоминал каждую линию, каждый шрам и каждую родинку, боясь, что этот момент никогда не повторится.
Когда его губы коснулись моей груди, по телу прошла волна невыносимого наслаждения. Я впилась пальцами в его плечи, чувствуя твердые мускулы, и потянула его на себя, желая заполнить ту пустоту, что жила во мне все эти дни разлуки. Наши движения стали единым танцем — ритмичным, отчаянным и до боли искренним. В этом не было ничего от грязи казанских подворотен, только чистая, первобытная тяга двух душ, нашедших друг друга вопреки всему миру.
Мы сплетались в объятиях, забывая о боли от его ран, о страхе перед моим отцом, о тиканье часов, отмеряющих последние минуты свободы. Каждый стон, каждый короткий вздох в тишине комнаты звучал как признание. В этот момент мы были свободны — по-настоящему, впервые в жизни.
Когда всё закончилось, мы еще долго лежали, не размыкая рук. Тяжелое дыхание постепенно выравнивалось. Валера укрыл нас одеялом и прижал меня к своему боку, нежно поглаживая по волосам.
— Ульяш, — тихо позвал он в темноту. — Я тебя никому не отдам. Слышишь? Даже если вся милиция города за нами придет.
Я прижалась к его груди, слушая, как успокаивается его сердце. Я знала, что за порогом этой комнаты нас ждет буря, но сейчас, в этом хрупком убежище, я была абсолютно счастлива.