2
Суббота.
Тот редкий день, когда дом дышал относительным спокойствием. Папа, вымотанный бесконечными облавами и ночными дежурствами, спал в своей комнате до самого обеда. Катя, вечно спешащая и шумная, убежала на занятия по фортепиано. Марьяна ушла на смену в парикмахерскую.
Все были при деле, и только я, словно вольная птица, парила в облаках. Слава богу, Марьяна еще не успела спросить про серьги. Стоило мне об этом подумать, как сердце предательски сжималось — это был подарок отца на их годовщину, символ их тихой гавани. Мне так не хотелось её расстраивать.
Я вошла на кухню. Воздух здесь был теплым и пах ванилью. Снежана в своем неизменном белом фартуке хлопотала у стола, ловко разбивая яйца в миску и мурлыча под нос «Седую ночь».
— Доброе утро! Вы даёте сольный концерт? Где можно приобрести билеты в первый ряд? — улыбнулась я.
Она издала короткий ироничный смешок, не отрываясь от дела.
— Ульяша, ну и шутки у тебя. А ты чего довольная такая? Ты только посмотри на себя — глаза аж горят!
Я очень доверяла Снежане. Она была со мной с самого детства и знала обо мне всё. Но делиться этим я пока не хотела — знала, что она тут же начнет читать мораль о том, как это опасно, и ворчать, что отцу нужно больше времени уделять семье, а не работе.
— Да так... просто хорошее настроение, зарядилась позитивом на весь день, — я лениво и сладко потянулась.
— Так, не потягивайся над столом! — шутливо прикрикнула она.
— О-о-о, Снежана, ты решила приготовить свою коронную шарлотку? Давай помогу тебе почистить яблоки.
Я взяла нож и только потянулась за первым яблоком, как в дверь резко и требовательно позвонили. Снежана удивленно вскинула брови:
— Кого это еще принесло? Папа спит, Катька со своими ключами...
Она вытерла руки о фартук и пошла открывать. Я из любопытства выглянула в коридор. На пороге стояли двое парней. Один — совсем светлый, почти белесый, милым взглядом, а второй — темноволосый, подтянутый и серьезный. Оба в спортивных олимпийках, типичные «уличные».
— Это вам, — коротко бросил темный, протягивая Снежане небольшую картонную коробку, перевязанную бечевкой.
— От кого? — подозрительно прищурилась Снежана.
— Там написано, — усмехнулся белесый, мазнув взглядом по мне в глубине коридора.
Они развернулись и быстро зашагали вниз по лестнице, не дожидаясь лишних вопросов. Снежана с опаской внесла коробку на кухню.
— Странные какие-то... Ульяш, ты не знаешь, кто это?
Я молча взяла коробку. Руки мелко дрожали. Вскрыв крышку, я увидела внутри знакомый бархатный футляр с серьгами Марьяны. Под ним лежал клочок бумаги, вырванный из тетради в клетку. Разборчивым, мужским почерком на нем было написано:
«Прости, голубоглазая, пацаны обидеть не хотели. О том, как нашли адрес, не спрашивай. Спасибо, спасательница».
Сердце сделало кульбит и провалилось куда-то в пятки. Он нашел меня. В огромном городе, полном банд и опасностей, он нашел дорогу к моей двери.
— Ну, что там? — Снежана заглянула мне через плечо.
Я быстро захлопнула коробку и прижала её к груди, чувствуя, как лицо заливает краска.
— Ошибка какая-то... Подруга забытую вещь вернула через знакомых, — соврала я, стараясь, чтобы голос не дрожал.
Но улыбка сама собой расплывалась на губах. В голове снова вспыхнули те зеленые глаза. Значит, я для него не просто случайный эпизод в парке.
Я быстро спрятала первую записку в карман, чувствуя, как бумага обжигает кожу. Снежана подозрительно прищурилась, но в этот момент в духовке что-то щелкнуло, и она отвлеклась на свою шарлотку.
— Подруги, говоришь? Ну-ну, — проворчала она, возвращаясь к плите. — Смотри мне, Ульянка, доиграешься ты с этими секретами.
Я шмыгнула в свою комнату и плотно прикрыла дверь. Сердце колотилось в самые уши. Я положила коробку на кровать и еще раз открыла её. Серьги Марьяны лежали на месте, сверкая своими бриллиантами, будто и не было той жуткой ночи в автобусе. Но под бархатным футляром на самом дне, завернутое в серую папиросную бумагу, лежало что-то еще.
Я осторожно развернула сверток. На ладонь скользнул тонкий серебряный браслет ручной работы. Изящные звенья напоминали переплетенные ветви, а в центре красовался маленький кулон в виде полумесяца. Но самое главное — внутри свертка лежала вторая записка.
Она была написана на клочке более плотной бумаги, и почерк здесь был другим — более стремительным, резким, словно человек торопился, когда писал.
«Этот браслет — не из "дела". Он чистый, Аркадий Борисович подтвердит. Надень его сегодня вечером. Если увижу серебро на твоем запястье в семь у входа в парк — значит, ты не жалеешь о том поцелуе. Если нет — я больше никогда не появлюсь в твоей жизни. Выбор за тобой, спасательница».
Я замерла, перечитывая строки снова и снова. «Чистый». Он понял, что я дочь милиционера, или просто догадался, что я не приму ворованное?
Внезапно из коридора донесся тяжелый шаг. Отец проснулся. Я мгновенно сорвала браслет, засунула обе записки в самый дальний угол ящика стола под кипы своих рисунков и схватила первый попавшийся карандаш.
Дверь открылась без стука. Папа стоял на пороге — заспанный, в домашней футболке, но всё равно пугающе огромный и строгий. Его профессиональное чутьё работало даже после бессонной ночи.
— Кто приходил? — спросил он, внимательно сканируя взглядом комнату. — Снежана сказала, какие-то двое ошивались у двери. Что за коробка?
Я почувствовала, как по спине пробежал холод. Коробка всё еще лежала на кровати.
— Да так, пап... — я постаралась улыбнуться как можно естественнее. — Марьяна просила серьги у мастера забрать, вот их и принесли. Видимо, Аркадий Борисович отправил своих помощников, чтобы я по городу с бриллиантами не моталась.
Отец нахмурился, подошел к кровати и открыл футляр. Посмотрел на камни, потом на меня.
— Хороший мастер, этот Аркадий. И помощники у него, видать, сообразительные. Время сейчас... сам знаешь какое. Ладно, иди завтракать, мышка. Снежана там шарлотку твою любимую испекла.
Семь вечера. Вход в парк. На руке — его серебро, а в душе — полный хаос.
Катя пришла с занятий поздно днём — усталая, с нотной папкой под мышкой и красным следом от ремня на плече. Она ещё не успела разуться, как сразу посмотрела на меня внимательным, слишком взрослым для своих лет взглядом.
— Ульян... что с тобой? — тихо спросила она. — Ты какая-то не такая.
Я поняла: дальше тянуть нельзя.
Мы закрылись в моей комнате. Я села на кровать, поджав под себя ноги, и выпалила всё сразу, без пауз и украшений — будто боялась, что если остановлюсь, то уже не смогу продолжить. Про серьги, про коробку у двери и две записки. Про браслет. Про «семь вечера».
Катя слушала молча. Ни разу не перебила. Только иногда сжимала пальцы, а когда я дошла до поцелуя, она тихо выдохнула — не осуждающе, а испуганно.
— Ты... не врёшь? — спросила она наконец.
— Я когда-нибудь тебе врала? — усмехнулась я с тем самым огоньком.
Катя опустилась рядом, обняла себя за плечи.
— Я боюсь за тебя, — призналась она честно. — Очень.
Я накрыла её ладонь своей.
— А я — нет. Понимаешь? Мне впервые не страшно.
Она долго смотрела в пол, потом кивнула — медленно, принимая.
— Тогда ты не пойдёшь одна.
— Я знала, что ты это скажешь.
Катя слабо улыбнулась.
— Я прикрою. Скажу, что мы вместе гуляем. Я буду рядом, но не рядом. Если что — ты сразу уходишь.
— Обещаю, — серьёзно сказала я.
Я начала собираться без суеты, будто это был самый обычный выход из дома — и именно это почему-то делало момент особенным. Волосы расчесала быстро, оставив их свободно спадать на плечи. Косметики — минимум: чуть туши, капля блеска на губы. Я хотела быть собой, а не чьей-то версией «на свидание».
Потом открыла ящик и достала флакон с цветочными духами — лёгкими, почти девчачьими. Нанесла каплю на запястья, ещё одну — за ухо. Запах был свежий, как летний вечер после дождя. Я вдохнула глубже и улыбнулась своему отражению.
— Ну, Ульяна, — шепнула я себе, — поехали.
Когда я вышла к парку, он уже был там. Стоял, прислонившись к фонарному столбу, будто вовсе не ждал, а просто знал, что всё идёт как надо. Зелёные глаза сразу нашли меня, задержались на секунду дольше, чем нужно.
— Я уж подумал, что ты передумаешь, — сказал он, подходя ближе.
— Серьёзно? — я приподняла бровь. — Ты слишком плохо меня знаешь.
Он усмехнулся.
— Уже понял.
Мы прошли всего пару шагов рядом, как я вдруг остановилась и посмотрела на него с притворной строгостью.
— Подожди, — сказала я. — А ты вообще кто?
Он удивлённо приподнял бровь.
— В смысле?
— В самом прямом, — я усмехнулась. — Я, между прочим, с незнакомцами под гитару не гуляю.
Он рассмеялся — коротко, искренне.
— Ладно, справедливо.
Немного помолчал, потом сказал с напускной важностью:
— Я Турбо.
Я моргнула.
— Турбо?
— Ну... — он почесал затылок. — Валера. Валера Туркин. Турбо — это так, рабочий вариант.
— Понятно, — протянула я и тут же прищурилась. — Тогда я Ульяша.
Он улыбнулся шире.
— Ульяша?
— Почти, — я выдержала паузу. — Ульяна Воронцова. Ульяша — для своих.
— Значит, я теперь «свой»? — в глазах у него мелькнуло веселье.
— Не спеши, Турбо... ой, то есть Валера Туркин, — я рассмеялась. — Это ещё надо заслужить.
В этот момент неподалёку снова зазвенела гитара. Тот самый мальчишка перебрал струны и запел громче, чем прежде — что-то простое, тёплое, совсем не про правила.
Валера кивнул в сторону музыки.
— Слышишь? Это знак.
— Какой ещё знак? — я притворно нахмурилась.
Он протянул мне руку.
— Потанцуем, Ульяна Воронцова?
Я посмотрела на его ладонь, потом подняла глаза — и не удержалась от улыбки.
— Ну раз уж вы так официально, Валера Туркин...
Я вложила руку в его — легко, без сомнений.
Он заметил, как я улыбаюсь, и тихо спросил:
— Чего смеёшься?
— Просто... — я пожала плечами. — Ты совсем не такой, каким мог бы быть.
— Это плохо? — в его глазах мелькнула осторожность.
— Это правильно, — ответила я и снова посмотрела ему прямо в глаза.
Мы всё ещё медленно покачивались под музыку, когда мимо нас прошёл парень с охапкой роз.
— Ро-о-озы... свежие розы... — протянул он лениво, будто сам не до конца верил, что их купят.
Я взглянула на цветы, потом — на Валеру. Ничего не сказала, просто чуть кивнула, почти незаметно. Скорее шутливо, чем всерьёз.
Он это поймал сразу.
Валера улыбнулся — той самой улыбкой, без бравады, — и полез в карман. На его ладонь высыпалась мелочь. Пара копеек звякнула тихо, почти стыдливо. Я вдруг поняла: это всё. Буквально всё, что у него было.
И мысль пришла сама собой, тяжёлая и тёплая одновременно:
он ведь и правда потратил всё на тот браслет для меня.
Он не колебался. Отсчитал монетки, купил одну — белую розу — и протянул мне.
— Эти лепестки такие же нежные, как твои руки, — сказал он негромко. — Когда я касаюсь их, есть ощущение, что я поломаю их своими грубыми, мозолистыми пальцами.
Я взяла цветок осторожно, будто боялась, что он рассыплется.
— Теперь я без денег, — добавил он с лёгкой усмешкой, — но зато порадовал тебя. А вообще... — он наклонился чуть ближе, — я могу показать тебе, как можно весело провести время и без них.
Я улыбнулась, прижимая розу к груди, и кивнула.
— Спасибо.
И в этот момент мне показалось, что этот вечер стоил ему гораздо больше, чем он мог себе позволить.
И всё равно — он ни о чём не жалел.
Мы ушли с аллеи, смеясь и переговариваясь вполголоса, будто сбегали от кого-то важного и строгого — от времени, наверное. Парк постепенно редел, фонари загорались один за другим, и город становился мягче.
— Ну что, безденежная программа? — спросила я, покрутив белую розу между пальцами.
— Самая лучшая, — усмехнулся Валера. — Импровизация — моё второе имя.
Мы дошли до маленького ларька у дороги. Старенький, облупленный, с витриной, в которой скучали булочки и слойки. Продавец — мужчина лет пятидесяти — смотрел на нас усталым, но не злым взглядом.
Я вдруг остановилась.
— Подожди.
Достала из кармана листок из тетради и карандаш, который по привычке всегда носила с собой. Присела прямо на бордюр и быстро набросала магазин — кривоватый, смешной, с огромной вывеской и улыбающимся продавцом за прилавком. Даже булочки сделала с глазками.
Валера наклонился ко мне через плечо.
— Ты что, художник?
— Нет, — фыркнула я. — Просто иногда рисую, когда хочется чуда.
Я протянула рисунок ему.
— Давай. Твоя очередь творить магию.
Он секунду смотрел на меня, потом на листок — и вдруг совершенно серьёзно подошёл к ларьку.
— Это вам, — сказал он продавцу и протянул рисунок. — Подарок.
Тот сначала нахмурился, потом взял листок, рассмотрел. Уголки губ дрогнули.
— Это вы нарисовали?
— Она, — Валера кивнул в мою сторону.
Продавец хмыкнул, открыл витрину и молча положил на прилавок две булочки.
— Забирайте. За хорошее настроение.
Мы переглянулись — и расхохотались, как дети, которым сошло с рук что-то невозможное.
Мы ели булочки, сидя на бордюре, крошки падали на асфальт, я смеялась с набитым ртом, а Валера смотрел на меня так, будто я придумала целый новый мир.
— Видишь, — сказал он. — Я же говорил, что деньги — не главное.
— Главное — фантазия, — ответила я и подняла булочку, как тост.
В этот вечер мы смеялись, делились глупыми историями, считали машины и угадывали, кто куда едет. И мне казалось, что парк, город и даже небо сверху будто подыгрывают нам.
Потому что иногда, чтобы быть счастливыми, достаточно белой розы, пары булочек и человека, с которым легко.
Мы шли медленно, будто никто из нас не хотел, чтобы этот вечер заканчивался. Гитара в парке осталась позади, фонари тянулись вдоль дороги ровной цепочкой, а разговор сам собой перетекал от пустяков к чему-то настоящему. Мы говорили обо всём и ни о чём — о глупых приметах, о детских мечтах, о том, что иногда город кажется слишком большим, а иногда — слишком тесным.
Когда показался мой двор, сердце у меня сжалось. Я замолчала, сжимая стебель белой розы.
— Ты притихла, — заметил Валера. — Всё в порядке?
Я глубоко вдохнула.
— Есть кое-что, что ты должен знать.
Он остановился и повернулся ко мне, спокойно, без настороженности.
— Слушаю.
— Мой папа... — слова давались тяжело. — Он в милиции. Старший сержант. Я его дочь.
Я подняла глаза и приготовилась увидеть всё что угодно: напряжение, насмешку, холод. Мне вдруг стало страшно — по-настоящему.
Но Валера только кивнул. Просто кивнул.
— И что? — сказал он после паузы. — Мне главное то, кем являешься ты.
С меня будто сняли тяжёлый камень. Я выдохнула, даже не заметив, что всё это время держала дыхание.
— Спасибо, — тихо сказала я.
Мы пошли дальше. Уже почти у моего дома он вдруг заговорил сам — не сразу, будто решался.
— А у меня с семьёй всё просто, — усмехнулся он без веселья. — Отец пьёт. Всегда пил. Сейчас... мне проще не возвращаться туда.
Я ничего не сказала, только слушала.
— Я снимаю комнату у Аркадия, — продолжил он. — Он нормальный мужик. Суровый, но честный. А вообще... — он пожал плечами, — улица мне семью заменила. Там быстро учишься, кто есть кто.
Он посмотрел на меня внимательно, будто ждал осуждения.
— Ты не каменный, — сказала я тихо. — И не из улицы. Ты — ты.
Он усмехнулся и отвёл взгляд.
— Ты тоже не такая, какой кажешься с первого взгляда, Ульяна Воронцова.
Мы остановились у подъезда. Дом спал, окна были тёмными, только мой этаж светился тёплым жёлтым.
Он проводил меня до самой двери — не ближе, не дальше, ровно настолько, чтобы было правильно.
— Спасибо за вечер, — сказала я, прижимая розу к груди.
— Это тебе спасибо, — ответил он. — За то, что не испугалась.
Я улыбнулась.
— Спокойной ночи, Валера.
— Спокойной, Ульяша.