Знакомство
В Казани девяностых судьба редко спрашивает, готов ли ты. Она просто приходит и берёт своё. Иногда — сразу. Иногда — медленно, по частям, начиная с тех, кого ты любишь больше всего. Я слишком рано поняла одну простую вещь: если тебе кажется, что у тебя есть выбор — значит, ты ещё не знаешь, кто именно за тебя его уже сделал.
Меня зовут Ульяна. Мне девятнадцать, и большую часть своей жизни я училась быть удобной. Дочерью. Будущей женой. Правильной девочкой с правильным будущим. Мой отец — старший сержант полиции, человек системы, человек слова и приказа. Он привык решать. За других. И за меня тоже. После смерти мамы он стал решать ещё жёстче, будто контроль мог заглушить боль.
Марьяна появилась в нашей жизни позже. Добрая, спокойная, осторожная. Она старалась заменить тепло, которого стало слишком мало, и иногда у неё это получалось. Но и она жила по тем же правилам.
Мне выбрали правильную жизнь. Учёбу, тишину, безопасность. Я старалась быть благодарной. Старалась не думать о том, что чувствую. В нашем доме это считалось слабостью. Любые эмоции нужно было держать под замком — как опасные вещи.
Но была Катя. Моя сестра-двойняшка, мое второе «я», которое природа нарисовала совсем другими красками, хотя палитра была одна.
Мы обе — шатенки с глазами цвета казанского неба в октябре: прозрачно-голубыми, почти ледяными. Но если Катино лицо было воплощением абсолютной, беззащитной нежности, то моё стало моей первой линией обороны.
Моя внешность всегда казалась мне более «угловатой», хотя нас и называли красавицами. У меня были резкие скулы, которые словно проступали сильнее каждый раз, когда мне приходилось сжимать зубы перед отцом. Лицо — более вытянутое, взгляд — прямой и колючий. В моих чертах сквозила та самая жесткость, которую я взрастила в себе, чтобы выжить в нашем доме.
Катя же была другой. У неё были те же голубые глаза, но в них светилось что-то такое, чего во мне не осталось совсем — какая-то детская вера в то, что мир не может быть до конца злым. Её черты лица были мягче, плавнее; она казалась сотканной из света и какой-то странной, нездешней хрупкости. Глядя на неё, люди невольно хотели снизить голос, перестать ругаться, спрятать нож за спину.
Для меня Катя была не просто сестрой. Она была той моей частью, которую я когда-то глубоко спрятала внутри себя, чтобы не сойти с ума от отцовских приказов и серой реальности девяностых. Она была моей нежностью, моей способностью чувствовать, моим правом на тепло.
В нашем доме на окраине Казани всё было пропитано порядком. Это был большой, основательный дом — символ статуса и власти моего отца. Владимир Анатольевич не просто жил здесь, он властвовал. Фамилия Воронцовы в городе весила немало: для кого-то она означала закон, для кого-то — непреодолимую преграду. Для нас же с Катей она была золоченой клеткой.
Кроме горничной, которая следила за безупречным блеском паркета, здесь была Снежана. Она не была нам родней по крови, но работала у отца уже двадцать лет. Снежана была женщиной с удивительными белыми волосами и добрым сердцем; она видела, как мы с Катей росли, и знала о нас больше, чем сам отец. Её присутствие смягчало суровость дома — Снежана постоянно хлопотала на кухне, радуя нас вкусной едой, ароматы которой могли на мгновение заставить забыть о том, что происходит за высокими стенами нашего поместья.