Глава 63.
Утро после получения письма было для Валеры сном наяву. Он провёл почти бессонную ночь, то перечитывая строки, то глядя в темноту за окном, где горели одинокие фонари. "С любовью, Тесса". Эти слова жгли изнутри. Они были одновременно бальзамом и ядом. Она призналась в чувствах, но прощалась. Она увидела его настоящего, но уходила.
Он сидел на кухне за столом, перед ним остывала недопитая чашка кофе. Взгляд был пустым, устремлённым в одну точку на белой кафельной плитке. Так его и застал отец. Михаил Петрович Туркин появился в дверях непривычно тихо, без привычного громового: "Сын, какие дела?". Он остановился, оценивающе посмотрел на Валеру — на его помятое лицо, тёмные круги под глазами, на общую позу полной опустошённости.
Не говоря ни слова, отец подошёл к плите, закипятил чайник, достал два чайных стакана в подстаканниках, заварил крепкий чай. Все движения были медленными, продуманными. Потом он поставил один стакан перед сыном, другой — напротив, и сел.
— Пей. Горячим, — сказал он не приказом, а констатацией. — И смотри на меня, а не на плитку. Ты её уже наизусть выучил.
Валера машинально поднял взгляд. Отцовские глаза, обычно холодные и расчётливые, сейчас смотрели на него с непривычным, настороженным вниманием.
— Как ты? — спросил Михаил Петрович.
— Пойдёт, — буркнул Валера, отводя взгляд к своему стакану.
— Пойдёт, — отец повторил за ним, явно не веря. Он сделал глоток чая, помолчал. — Валер. Скажи мне честно. Это связано с ней? С той девушкой. Тессой..
Вопрос повис в воздухе. Валера напрягся. Отец никогда прямо не спрашивал о его чувствах. Особенно после того визита к Лундгренам, после которого они заключили негласное перемирие на тему его личной жизни.
— При чём тут она? — попытался уйти от ответа Валера, но голос выдал его, прозвучав глухо и надтреснуто.
— При том, что с тех пор, как ты узнал про её историю, а потом про её выздоровление, ты стал другим. Не тем сорвиголовой, который мог горы свернуть из упрямства, и не тем дельным управленцем, которым я начал гордиться. Ты стал... призраком. Ходишь, делаешь дело, но тебя здесь нет. И вчера, говорят, друг у тебя был — и ты после этого как обухом по голове. — Отец пристально смотрел на него. — Так что давай, без этого «пойдёт». Что происходит?
Давление, непривычное — не как начальника, а как отца, — и общая усталость от ночи борьбы с самим собой сделали своё дело. Валеру прорвало. Он не закричал, не зарыдал. Он просто начал говорить. Тихим, ровным голосом, глядя куда-то мимо отца, он выложил всё. Не все детали, конечно, но суть. О письме, которое он написал и не собирался отправлять. О том, как оно каким-то чудом (благодаря Зиме) дошло до неё. И о её ответе. О том, что она уезжает в Москву. О том, что она написала «с любовью», но написала это как прощание.
— Я её люблю, папа, — выдохнул он наконец, и в этих словах, сказанных отцу впервые в жизни, была вся его боль, вся его потерянность. — До сих пор. Больше, чем когда-либо. И теперь я знаю, что она... что она тоже что-то чувствует. Но она уезжает. Потому что я... я всё испортил тогда. Я не смог её защитить. Мой мир её чуть не убил. И теперь её мир — это покой, безопасность, институт в Москве. А я... я часть того, от чего ей нужно бежать. — Он сжал кулаки на столе. — Мне нужна была... не знаю, поддержка. Чтобы просто выговориться. Чтобы кто-то сказал, что я всё делаю правильно. Что нужно просто... отпустить.
Он замолчал, исчерпав себя. В кухне было тихо, только тикали настенные часы. Михаил Петрович не спешил с ответом. Он допил свой чай, поставил стакан с лёгким стуком.
— Отпустить, — повторил он наконец, и в его голосе не было ни сочувствия, ни осуждения. Была лишь твёрдая, почти железная убеждённость. — Кто-то однажды сказал: если любишь человека — отпусти его.
Валера кивнул, ожидая, что отец сейчас согласится с этой прописной истиной, с этой мудростью, которую он сам себе внушал всю ночь.
Но отец резко ударил ладонью по столу. Звонко. От неожиданности Валера вздрогнул.
— Это сказал слабак! — прогремел Михаил Петрович, и его голос снова стал громовым, каким Валера помнил его с детства. — И другие слабаки это повторяют, чтобы оправдать свою трусость! Свою неспособность бороться! Отпускают того, кого якобы любят, и потом всю жизнь жалеют, глядя, как он счастлив с кем-то другим! Это не любовь, это — малодушие!
Валера смотрел на отца широко раскрытыми глазами. Он никогда не слышал от него таких слов. Ни о любви, ни о борьбе.
— Но... она боится. Ей нужен покой, — попытался возразить он.
— А кто сказал, что ты — это исключительно угроза её покою? — парировал отец. — Ты изменился. Я вижу. Ты больше не тот уличный пацан, что носился по дворам. У тебя дело, ответственность. Ты можешь дать ей не только опасность, но и защиту. Стабильность. Ту самую, которую ты для неё и построил, взявшись за этот бизнес! Ты думаешь, она не видит этого? Она же умная девушка, раз пишет такие письма. Она видит изменения. И она написала тебе «с любовью». Это не слово на прощание, сынок! Это ключ! Это дверь, которую она приоткрыла! А ты собрался её захлопнуть со своей стороны, потому что тебе страшно! Потому что проще считать себя «частью проблемы» и уйти в сторону, чем доказать, что ты — часть решения!
Отец встал, подошёл к окну, потом снова повернулся к нему.
— Ты всю жизнь боролся. Со мной, с системой, с целым миром, чтобы доказать, что ты самостоятельный. А сейчас, когда на кону стоит самое важное — твоё счастье и счастье той, кого ты любишь, — ты собрался сдаться? Из-за какой-то красивой фразы про «отпустить»? Не верю я в это.
Он подошёл к столу и наклонился, глядя Валере прямо в глаза.
— Слушай меня, и запомни раз и навсегда. Любовь — это не про то, чтобы страдать в сторонке. Это про то, чтобы быть рядом. Да, ты накосячил. Жутко. Но ты искупаешь это каждый день, становясь другим человеком. А она... она дала тебе шанс этим письмом. Не прямым приглашением, нет. Но шансом. И если ты её действительно любишь — не отпускай. Догони. Не дай ей уехать с мыслью, что ты сдался. Докажи ей, что ты теперь — тот, кто может быть её тихой гаванью, а не бурей. Но для этого нужно не сидеть тут и глядеть в плитку. Нужно действовать. Беги, пока не поздно, сынок. Возможно, она ждёт. Не твоего отступления. А твоего шага навстречу.
Михаил Петрович выпрямился. Он сказал своё. Теперь всё зависело от сына. Он положил руку на его плечо, сжал — жест неожиданно тёплый и сильный.
— Я ухожу. Думай. Но думай не как жертва обстоятельств, а как мужчина, который знает, чего хочет. И готов за это бороться. Даже если борьба эта — с самим собой и со своими страхами.
Он вышел, оставив дверь приоткрытой. В кухне снова воцарилась тишина, но теперь она была другой. Она не давила. Она звала.
Валера сидел, обхватив голову руками. Слова отца, жёсткие, неожиданные, как удары кувалды, разбили вдребезги ту хрупкую, болезненную философию жертвенности, которую он себе построил. «Слабак». «Ключ». «Беги, пока не поздно». «Она ждёт».
Он поднял взгляд. На столе перед ним лежало её письмо, аккуратно сложенное. Он снова развернул его, прочёл последние строки. «С любовью, Тесса». Не «прощай». «С любовью».
И тогда в нём что-то щёлкнуло. Оцепенение и отчаяние сменились новой, ясной и жгучей решимостью. Отец был прав. Он боролся за всё в своей жизни. Почему за самое главное — нет? Он не имел права просто отпустить её с мыслью, что он слабак, который сдался. Он должен был показать ей. Не словами в письме. Делом. Поступком. Он должен был доказать ей и самому себе, что его любовь — это не разрушение. Это — сила, способная измениться, расти и защищать.
Он резко встал, отодвинув стул. Письмо он аккуратно положил во внутренний карман рубашки, прямо у сердца. План в голове ещё не сложился, но направление было ясно как день. Он не позволит ей просто уехать. Не после этого. Не после слов «с любовью».
Действовать. Сейчас. Пока не поздно. Финальная глава их истории ещё не написана. И он собирается взять перо в свои руки.