глава 71
ВАНЯ
Как доехал до дома не помню, все слишком расплывчато. Разве что на светофоре резко по тормозам дал, когда иномарка вывернула из поворота. Но и этот фактор особо не волновал. Поднялся в квартиру, снял обувь и прошел в зал. Уселся на пол и уставился в поток. Что я там хотел разглядеть, что увидеть. Ответов на вопросы в этой белой точке все равно не было, как и моего покоя.
Иногда в команде разлетался звук от вибрации мобильного телефона и тогда я моментально оживал, все надеялся, Саша звонит, а может Т/И. Хотя второй вариант был слишком нереальным, уж кто, а она мне точно не позвонит. На экране раз за разом высвечивалось «Мама», но сегодня не ее день, что бы там ни было. Мы с ней давно стали чужими, да и вряд ли она хочет о моих делах спросить. Этой женщине нужны только ее хахали. Поэтому я тупо не поднимаю трубку.
Даже глаза закрыть не могу. Трясти начинает, лицо Т/И вижу. Черт. Как баба себя веду, еще слезу не хватало пустить. Нужно рационально мыслить, понять причину ее такого поведения, а не сидеть в темноте в пустой квартире. Наверное, если бы не вечер воскресенья поехал бы в зал и как следует отпинал грушу. Но сегодня единственный день в недели, когда Петрович закрывает качалку, у него выходной.
Выпить может. Алкоголь спасал во все века, но не сказать, что толкового: так, временный антидепрессант, не более. С другой стороны, в меня и вода не лезет сейчас. Нервы на пределе. Надо бы пар выпустить, да нет вариантов.
К одиннадцати вечера на экране мобильного около двадцати пропущенных. Мать сдурела явно, она не привыкла к такому поведению с моей стороны. Я ж типа порядочный ребенок, всегда отвечаю и веду диалог. Даже странно как-то, что она столько раз набирала мой номер. А потом раздается щелчок. Входная дверь открылась. Послышались звуки каблуков, и резкий свет дал по глазам, отчего захотелось накинуть на голову одеяло.
- Я не поняла, - голос мамы невозможно ни с кем спутать, видимо это на подсознательном уровне уже. – Почему до тебя невозможно дозвониться? Ты пьяный что ли? – Подходит чуть ближе, а я морщусь от каждого ее шага, потому что звук от ее каблуков ужасно отдает по перепонкам.
- Бери, что надо и уходи. У меня нет желания вести задушевные беседы с тобой, - сухо произношу, закрывая глаза. Гребанный свет, как ножом по глазницам.
- Бессмертных, - прикрикивает, видимо раздражаю я ее сегодня на особенном уровне.
- Прям мой день, - ерничаю, тихо усмехаясь. – Все по фамилии кличут.
- Мне твое свидетельство нужно, - переходит сразу к делу бизнес леди.
- Зачем? В детдом сдавать пойдешь? – Злость закипает в венах, но не в матери дело, я просто напряжен и она стала последней каплей. Нужно взять себя в руки.
- Где твоя ненаглядная? Пусть к психиатру сводит, совсем уже неадекватным стал, - фыркает мама, и по звуку слышу, пошла в сторону комнаты. Дурацкие каблуки, кто их вообще придумал. Цок-цок по вискам, как молоточки, медленно убивает.
- Нет ее больше у меня, - вдруг произношу вслух те самые страшные слова, которые вертелись на языке всю дорогу домой. А я ведь так старательно откидывал их в сторону, но видимо не смог избавиться до конца.
- Что? – Спрашивает мама, но тон голоса какой-то незнакомый. Куда-то подевалась ее надменность, будто другой человек вопрошает.
- Говорю, она твои ряды пополнила, - смешно вдруг становится. Вслух смеюсь, но понимаю, это нервозность берет вверх.
- Вранье, - холодно откидывает Наталья Андреевна. Открываю глаза, так просто интереса ради, и смотрю на нее, на женщину, которая меня родила. Мама сидит на краюшке дивана, нога на ногу закинута, а спина прямая, будто ее к палке привязали. Вот оно - воспитание элитной женской гимназии.
- Правда, ты теперь можешь с ней в дуэте петь, и желать мне скорейшей кончины.
- Ты что головой ударился? Что за чушь несешь вообще? – Вижу, как брови на ее лице сводятся, выдавая удивление. Еще бы, не каждый день меня можно в таком виде лицезреть.
- Да лучше бы ударился, - усмехаюсь и снова закидываю голову к потолку.
- Я, конечно, ее всего один раз видела, - вдруг меняется в голосе мама. Я даже перевожу на нее взгляд, потому что за последние пару лет не слышал этой нотки заботы. – Но когда мы с ней разговаривали без твоего присутствия, я была приятно удивлена. Не знаю на счет любви в твой адрес, но заступалась за тебя эта мисс знатно.
- Это было в прошлом…
- Ты ее… - замолкает отчего-то Наталья Андреевна, а я пытаюсь усмотреть в этих глазах что-то, что когда принадлежало моей маме. – Ты ее любишь?
- Не знаю, ты меня не научила этому, - сухо отзываюсь, потому что никогда не задумывался о том, какого это любить какого-то.
- Хах, - вздыхает устало мама, и на ее лице появляется знакомая улыбка. Та самая, которую я видел давным-давно, и которую уже позабыл.
- У меня вот тут, - бью себя в грудь, да посильней, - болит. Жалит так противно, есть от этого таблетки, а мам?
- Вань, - меня прошибает просто, по спине ледяной пот выступает. Я бы вскочил, наверное, да сил в теле почти не осталось. «Вань», она назвала меня по имени? Серьезно? Я не ослышался? Рот моей матери почта два года не произносил имя собственного ребенка. Оно у нее под запретом, как и у меня собственно. Никому нельзя, потому что в этом проклятом сокращении я живо ощущаю себя нужным. Кому-то нужным. И это ощущение родители отобрали, растоптали и выбросили, как потрепанную вещь в мусорную урну. Только Т/И позволяю, потому что рядом с ней как-то иначе все, рядом с ней мне хочется быть особенным. Ах да, еще Саша меня так кличет, но это уже по привычке, все же сто лет дружим с ним.
- Что ты сказала? – А она отворачивается, и легонько так, скидывает тонкими пальчиками слезинку. Вот так шоу, неожиданное. Моя мать, женщина с твердой шеей и отменным характером, плачет? Это дорого стоит, однако.
- А ты на меня оказывается, так похож, а я все думала, что раз внешне ты копия отца, то и внутренне тоже будешь. – Странная фраза вылетает из уст Натальи Андреевны, оставляя после себя очень много вопросов. Затем Мама неожиданно встает, поправляет юбку и снова принимает это рабочее выражение лица.
- Мне пора, - сообщает она и разворачивается к выходу. А потом вдруг кидает на прощание: - все образуется, нужно только время.
***
Не знаю, как уснул. Усталость явно взяла свое, потому что иного рационального объяснения не нахожу просто. Когда открываю глаза, голова все еще болит. Она настолько тяжелая, будто на моей шее кирпич весом в тонну. Вставать тоже тяжело, оказалось. Штормит немного, видимо это от отсутствия еды в желудке.
Захожу на кухню, выпиваю, стакан воды и засыпаю овсянку в миску. Сегодня понедельник, нужно взять себя в руки и искать причинно-следственную связь. Заливаю крупу кипятком и быстро завтракаю. Желудок приятно отзывается на пищу, как будто успел позабыть, что значит вообще питаться.
Прыгаю в машину, снова еду в больницу. Не знаю, зачем. Наверное, во мне не унимается надежда на возможность поговорить. Но почему-то верится с трудом. И в итоге оно оказывается именно так.
Когда я подхожу к палате, Т/И делают укол. Замечаю это, потому что дверь приоткрыта. Одна медсестра, не видел ее прежде, выходит, и мы с ней едва не сталкиваемся. Вопросительно осматривает меня, а затем делает шаг вправо. Я неуверенно дотрагиваюсь до ручки, и в сторону дверей опять летит подушка. Где она их только швырять научилась.
- Позовите охрану, пожалуйста, - умоляет Т/И медсестру, которая все еще в ее палате. – Пусть выгонят его, прошу вас.
- Молодой человек, - хватает меня за локоть девушка в белом, с которой мы только что стояли в проходе. – Выйдете, пожалуйста. Пациентке нельзя нервничать.
- Т/И, объясни мне, что, черт побери, происходит? – Не выдерживаю и повышаю голос, чем вызываю моментальную агрессию в свой адрес со стороны сотрудниц больницы. Теперь они уже обе возле меня и пытаются вытолкать в коридор.
- Не хочу, ни видеть, ни слышать тебя, уходи, - требует Т/И, а сама руками лицо прикрывает. Ну, вот… опять слезы. Из-за меня. Твою мать. Злиться начинаю.
- Если ты мне не скажешь, как узнаю, где я косякнул, - продолжаю на повышенном тоне, но дальше наш разговор не клеится. Потому что меня все же выгоняют из палаты, теперь уже два парня, которые прибежали на крик. Я дергаюсь, и между нами едва не завязывается потасовка. Парням до моей физухи далеко, раскидать их могу в два счета, но понимаю, что лишний шум не к чему не приведет.
Усаживаюсь на стул возле палаты и откидываюсь назад, смотря в зеленую стенку. Не могу отделаться от мысли, будто о себе чего-то не знаю. Вытаскиваю телефон, набираю Саше. Он обычно быстро все узнает, но тут затянул, уже невыносимо просто. Надо как-то решать задачу, сидеть, сложа руки, не могу просто.
- Ну, привет, - отзывается сухо друг.
- Есть что-то? – Без всяких приветствий перехожу сразу к делу. Хотя по интонации итак понятно, что есть. И кажется, не особо приятное.
- Даже не знаю, говорить тебе или нет, - уклоняется от ответа этот засранец.
- Саш, - строго зову по имени. – Давай уже рожай. Итак, тошно.
- Видео есть, - начинает он, делая тяжелый вздох. – Сначала Пешков хотел его закинуть в закрытую группу наших, но потом побоялся твоей реакции и ограничился парой кентов. Те-то мне и слили видос. Так скажу, никто из школы этот треш не видел. Кенты Пешковские не местные, ну в плане чуваки не с нашей гимназии. Но это… я с ними потрещал, так что видео стерли. Оно сейчас только у меня и у Пешкова. Ну, и у тебя будет через пару минут.
- Понял, - резко обрываю его. – Кидай, посмотрю.
- Ты только это… - мямлит Саша.
- Саш, давай без нежностей.
- Ну, я предупредил, - сообщает напоследок друг и кладет трубку.
Через пару минут видео-файл догрузился в приложении. Я вставил в ухо беспроводной наушник, чтобы никого не смущать звуками, и нажал на кнопку «плей».
- Твою мать, - вырвалось у меня на автомате, когда на экране я увидел Т/И, услышал голос Серёжи, и картинка, наконец, сложилась. Стиснул челюсть, дыхание участилось, а сердце запрыгало так быстро, будто вырваться готовилось из грудной клетки.
- Повеселиться решил, значит, - процедил сквозь зубы я, всматриваясь в экран мобильного. – Не жить тебе, сука!