Тюльпинс, Эйверин и путь к Искре

В каюте – так назывались все комнатушки на корабле – горела только одна прокопченная лампочка. Ее тусклый рыжеватый свет не в силах был побороть мрак замкнутого помещения, но с ней было немного легче.

Финеас, Тюльпинс и Эйверин сидели на привинченной к полу кровати у одной стены стороны, а Кора – у другой. По-видимому, она была на них все еще очень сердита – раз за разом, когда вой мощнейшего двигателя и омерзительный скрежет льда о массивный корпус судна чуть затихали, в каюте раздавались тяжелые, по-актерски выверенные, вздохи.

В первую минуту, когда все накинулись на Кору с вопросами, она просто пожала плечами и расхохоталась, думая, что этого будет вполне достаточно. Но Эйверин решительно, даже в довольно-таки грубой манере, требовала от девушки ответов. Обычно Тюльпинс болезненно морщился, когда Эйвер ругалась, но в тот момент, в принципе, ему хотелось сказать, может быть, что-то похлеще. Правда, таких слов он не знал отроду, поэтому пришлось просто молчать и с оскорбленным видом пыхтеть.

Что такого могла сказать девушка капитану, что тот сразу согласился уплыть без такого важного пассажира? Да еще и везти на борту преступников... Тюльпинсу хотелось бы подумать над этим покрепче, но скрип, похожий на перемалывание костей – довелось ему однажды слышать, как Кайли делает косную муку – доставлял ему практически физическую боль. Голова раскалывалась надвое, все зубы ныли. Чтобы хоть как-то отвлечься, он заговорил:

— Я думал, что нам отведут боле п-п-приятную к-к-комнату...

— Сладкий, — сказала Кора таким голосом, что Тюльпинс от страха сглотнул, — А не кажется тебе, что твое пухлое тельце давно уже колыхалось в соленой водичке, если бы не этот кораблик, а?

— Я и н-н-не думал говорить, что я н-не благодарен, — поспешил оправдаться Тюльп. Он сглотнул и нахмурился. Ну вот, что за тон у этой разодетой в юношу девушки? Такое ощущение, что ударить она может ничуть не слабее Эйверин. И что теперь остается ему? Боятся их обеих?.. Вот уж славное приключение.

— Мда. Пойду подышу воздухом, — Финеас встал и Тюльпинс с Эйверин невольно вздохнули от облегчения – он сидел между ними и его широкие плечи порядком мешали.

— Я тоже! — цокнули каблуки мужских ботинок Коры. — Тоже хочу подышать.

Молодой защитник тяжело вздохнул, сделал пару осторожных шагов, а потом сдавленно пробормотал:

— Кора, вы ведь поможете найти выход на палубу? Боюсь, что из-за синяка над левым глазом, совершенно им ничего не вижу.

— Конечно! — взвизгнула девушка и помчалась открывать небольшую овальную дверку.

Оставшись одни во мраке жестяной коробки, Тюльпинс и Эйверин пару минут молчали.

Тюльпу почему-то радостно было вот так сидеть и ничего не говорить, хотя обсудить нужно было многое. Он собрался было открыть рот, но тут Эйвер сделал то, что чего ожидать от нее совсем не приходилось: положила голову Тюльпу на плечо. Он улыбнулся. Внутри него как будто что-то встало на место. Стало очень спокойно. Они сидели так довольно долго, пока Эйверин не спросила:

— Не спишь?

Тюльп мотнул головой, и Эйви, хоть его и не видела, кажется, поняла.

— Тебя не били больше? — прошептала девчонка

— Н-н-нет, Эйвер. Финеас меня защищал все это время. А т-т-тебя? Вас с Корой п-п-просто отпустили? — так же шепотом ответил Тюльп.

— Угу. Даже странно немного. Наверное, думали, что мы знаем место, где спрятан Осколок. Наблюдали. Кора сказала, что ты очень похож на матроса, который, вероятнее всего, все это и провернул.

— Это был мой брат. И к-к-кажется, мы близнецы.

Эйверин резко подняла голову и удивленно вздохнула. Тюльпинс поспешил объяснить:

— Финеас был с ним раньше знаком. Мой брат сейчас, кажется, в Шестом и у него несколько Осколков.

— В Шестом?! — радостно воскликнула Эйверин, — Так мы потом отправимся в Шестой? Там мистер Дьяре сейчас, ребята... Додо мне прислал письмо!

— Додо, — выдохнул Тюльп тяжелое для него имя. И почему его так раздражало любое упоминание об этом рыжем мелкорослике?

— Угу. Здорово, да? Мистер Дьяре точно придумает, как тебе можно помочь.

Девочка вновь положила голову Тюльпинсу на плечо и даже погладила ладонью по предплечью. Он чувствовал, как она радуется, как лучами от нее расходится само счастье, только вот от этого счастья ему почему-то становилось тоскливо.

— Тюльп, — Эйверин заговорила еще тише. — Я за тебя и правда испугалась. Ты теперь, кажется, почти как мой брат. Это сложно объяснить, но всю жизнь я держалась за маму и папу, а теперь как будто бы держусь и за тебя тоже. Чтобы совсем не пропасть.

Тюльпинс уставился в потолок, чтобы не дать выскользнуть внезапно навернувшимся на глаза слезам, и с трудом сглотнул ком в горле. Кажется, таких важных вещей ему не говорили никогда в жизни. Он нащупал в темноте ладонь Эйверин и крепко сжал в своей.

— Я просто не умею говорить о том, что важно. — девочка шмыгнула носом. — Вот учусь. Хотя бы тебе скажу, пока...

— П-п-п-пока не стало совсем п-п-поздно? — Тюльпинс горько усмехнулся. Он чувствовал опустошение. Кажется, за последние пару минут Эйверин проверила весь его эмоциональный диапазон.

— У меня такое чувство, что мы тебя вытащим, — девчонка сладко зевнула. — Только бы добраться до Шестого.

Она задремала очень быстро, а Тюльпинс еще долго сидел, всматриваясь в тьму, в которой то и дело начинало что-то искриться: невольные иллюзии сопровождающие физическую усталость.

Тюльпинс забылся тяжелым сном, кажется, всего на мгновенье, и его тут же разбудил голос Коры:

— Эй, вы чего?! Тюльпик, давай ползи на свою постель. Будете спать вместе с Финеасом, а мы тут ляжем с Эйверин и Крикуном. Без нас завалились спать, вот это да!

Переходя в полусне на другую кровать, Тюльп всего на мгновенье замер, подумав о том, что ему чего-то не хватает, а потом тут уже уснул. За ночь его несколько раз решительно толкал в бок Финеас, Кора трепала за щеку, но, видимо, окончательно храпеть он перестал только тогда, когда Эйверин изо всех сил хлестнула его по лицу и заставила перевернуться на другой бок.

Проснулся Тюльпинс спустя несколько часов, толком не понимая, наступило ли утро. Он протянул руку – Финеаса рядом уже не было. Он позвал Эйвер и Кору, но каюта, по-видимому, была пуста. Тюльп встал, обиженно кряхтя. Если они ушли завтракать, не разбудив его, то он решительно настроен с ними не разговаривать до самого конца путешествия.

Тюльпинс кое-как доковылял до двери – началась жуткая качка – повернул небольшой рычаг и резко зажмурился. Калено-белое небо ударило по глазам, студеный воздух окутал тело, брызги ледяных капель иглами впились в кожу. Тюльп сделал несколько мелких вдохов, и, прижимая ребро ладони ко лбу, распахнул глаза.

Огромная темно-синяя волна, вся в прожилках пены и пузырях, поднималась над бортом корабля. Он, поскрипывая, ей противостоял. Это чем-то походило на сражение двух огромных чудищ, отчего-то вздумавших помериться силами.

Тюльп быстро шагнул обратно в каюту и закрыл дверь: в то же мгновенье волна с неистовой силой ударила по палубе. Тюльпинс восхищенно вздохнул. Он боялся воды, до ужаса, до одури боялся, а тут она повсюду. Лижет бока их корабля, кидает его из стороны в сторону, как на причудливой карусели.

Дверь вскоре распахнулась: на пороге стояла промокшая до нитки Эйверин и радостно хохотала.

— Я уже думала, что тебя смоет за борт, идиот! Там так хорошо! Капитан разрешил посмотреть из его рубки! Вообще ничего не видно! Только волны, они бьют и бьют! — Эйверин снова расхохоталась. Так задорно, по-детски. Тюльпинс никогда прежде не слышал такого ее смеха. Он глупо улыбался и был рад, что она этого не видит.

— Пойдем? — Эйверин вновь толкнула дверь и тут же сунулась обратно. — Подождем!

В дверь вновь ударил мощный поток воды. Судно протяжно застонало, заклокотало, но выстояло.

— Эйвер, — осторожно спросил Тюльп, — Разве это не жутко?

— Дурак! — девчонка распахнула дверь и хихикнула, — Это прекрасно!

Осторожно хватаясь за все, что подвернется под руку, Тюльпинс пошел по скользкой палубе за Эйверин. Она то и дело оборачивалась, словно боялась потерять его из виду. На лицо ее налипли пряди черных волос, посиневшие от холода губы дрожали, а кожа отдавала по-настоящему мраморной белизной. Тут вдруг очередная волна, к счастью, не такая большая, кинулась к ним, и разом окатила ледяной водой с ног до головы. Эйверин смахнула волосы с лица и заливисто рассмеялась. Какой же она была красивой в этот момент! В груди у Тюльпинса что-то сжалось, а потом распустилось вновь, как цветок, напоенный влагой. Несмотря на пронизывающий холод и крупную дрожь во всем теле, он тоже стал смеяться. Кажется, что-то внутри него окончательно изменилось, но самое главное, что теперь он об этом знал.

Тюльпинс схватился за борт, словно боялся, что ослабевшие ноги ему изменят, и как зачарованный, уставился на небо. Эйверин стала рядом и тоже положила руки на борт, всего в сантиметре от Тюльпинсовых. Парень глубоко вздохнул от волнения, но кроме привычного уже запаха топлива и соленой воды, почувствовал что-то еще. Он стал всматриваться в небо более напряженно.

Первыми шли совсем светлые, но тяжелые облака. Они наползали на фиолетово-серое небо, словно пальцы, собирающие в складки ткань. На своих плечах облака тащили грозные темные тучи. Ветер подул сильнее, но море как будто бы успокоилось, словно затаилось перед настоящей бурей. Только белые росчерки пены ползли по нему, предвещая что-то недоброе. Тучи все приближались и приближались, и Тюльпинс с замиранием сердца ждал, когда они поравняются с бортом корабля. Но они пронеслись мимо, оставив только прогорклый вкус на языке и спертый воздух, который с усилием проходилось проталкивать в легкие. Тюльпинс испуганно и немного разочарованно огляделся: а где же буря? Небо теперь почему-то отдавало бирюзой, но казалось совсем уже спокойным. Но Эйверин вдруг проронила:

— Идет.

Тюльпинс тут же обернулся туда, куда не моргая смотрела девчонка, и невольно застыл: непроницаемой серой стеной на них надвигался дождь. Море, словно дождавшись команды, разом вспучилось, взревело.

— Эй! Безумцы! — Финеас схватил Тюльпа и Эйверин за шиворот, как нерадивых сорванцов, и с силой потащил к металлической лесенке, а оттуда – к возвышающейся над палубой комнатке, закрытой вместо металла толстым стеклом.

Кора с облегчением вздохнула, когда они показались внутри. Но капитан Койвет даже не обернулся: он пристально смотрел вперед, его глаза сейчас отражали само море: в них тоже плескалось что-то неизведанное, первобытное. Всесильное. Капитан отдал быстрые команды матросам, а потом прорычал, словно готовясь к битве:

— Всем крепко держаться. Реми, Ели, следите, чтобы они не расшиблись.

Два матроса – один со светлыми бакенбардами и безобразно высокий, а второй пониже, но с крепким, атлетическим сложением, провели пассажиров к металлической лавчонке, а сами стали перед ними – словно вросли в пол и решили нипочем не сдвинуться.

Когда стена дождя настигла корабль, то где-то в его недрах затарахтел, зашелся визгом двигатель, словно вгрызаясь в беспокойные воды. От качки Тюльпа вновь стало мутить, но он старался не подать виду. Эйверин и Кора, переглядывались и все время восторженно хихикали, как ополоумевшие, а Финеас застыл, глядя сквозь стекло на безобразие, творящееся снаружи. Вид у него при этом был чрезвычайно спокойный, как будто он читал газету.

Когда море, наконец, утихомирилось, а матросы позволили путникам встать со своих мест, Тюльпинс выскочил на палубу: его стошнило несколько раз и он, болезненно морщась, уселся прямо на влажную палубу. Моряки, собравшиеся теперь все вместе, чтобы привести судно в порядок, брезгливо морщились и хихикали, глядя на несчастного Тюльпа. Парень встал, зачерпнул воды, скопившейся на причудливом металлическом цилиндре, отер лицо и поспешил обратно к капитану. Финеас стоял рядом с Койветом, с любопытством осматривал причудливые приборы. Молодой защитник и капитан выглядели так, словно знакомы уже много лет, и теперь наслаждаются привычной беседой. Кора и Эйверин тоже о чем-то увлеченно болтали, разглядывая утомленные воды. Распознав, что здесь он лишний, Тюльпинс почувствовал себя крайне уязвленным и постарался влиться в беседу:

— Простите, капитан, я хотел спросить, откуда топливо на этом корабле? Понимаете, я родом из Сорок восьмого, у нас есть завод, производящий топливо... Но я даже не представляю, сколько нужно заводов, чтобы наполнить бак этого корабля...Он ведь просто огромен!

— Восхищает, не правда ли? — капитан коротко улыбнулся. Вообще, сосредоточенное его лицо было скудно на проявление эмоций. — Это судно – единственное в своем роде. Равных ему нет. Поверьте, топлива здесь достаточно, мы ведь его доставляем...

Койвет резко осекся и обернулся к Коре, которая вновь кружилась вокруг Финеаса. Та чуть качнула головой, и капитан тут же замолчал.

— Да что такое?! Нам кто-нибудь объяснит, что здесь за тайны?! — вспылил Тюльпинс, заметив этот безмолвный уговор.

— Нет, — просто ответила Кора и пожала плечами. — Смирись, Сладкий.

— Можно тогда спросить, каким курсом мы идем? — Тюльпинс гневно одернул влажный воротник. Кажется, его вновь ни во что не ставили.

— О, мы уже обо всем договорились с Коралиной и мистером Сонри. Идем к Шестому. Можете идти к себе, вам принесут сухую одежду и обед.

Черная матросская форма была великовата, а обед оказался довольно скуден: рыба, горячий чай, сухой хлеб, приправленный сухими травами. Тюльпинсу этого, конечно, не хватило.

Голодный и, соответственно, в дурном расположении духа, он вышел на палубу и поспешил отойти к носовой части корабля – там по обыкновению собиралось меньше всего матросов, и ему приходилось ловить меньше неодобрительных взглядов.

Он слышал, как они обсуждают короткую стычку на палубе: как храбро сражался Финеас, с каким остервенением кинулась на капитана худощавая девчонка, с каким визгом вцеплялся во всех бельчонок. А вот самый огромный из беглецов просто валялся у всех в ногах и неустанно этим мешал. Даже Кора – тонкая, несуразная, выглядевшая по-женски слабой, мигом прекратила распри и договорилась с капитаном.

Тюльпинс поморщился. Он ведь даже не попытался вступить в драку. Только стонал и пытался отползти подальше. Ему почему-то вспомнилась та неловкая потасовка с Бэрри, когда он по-стариковски кряхтя вцепился в оскорбляющего его наглеца. Со стороны, наверное, выглядело это бесконечно комично... Тюльпа вдруг прошиб холодный пот: а вдруг Эйверин тогда все видела?!

— Эй, увалень!

Глядя на девчонку, одетую теперь в несуразную черную форму, Тюльпинс даже икнул. Ему на мгновенье показалось, что она прямо сейчас скажет: а помнишь, каким ты в тот день был убогим? Убогим был, убогим и остался...

Эйверин подошла к борту корабля и с явным восторгом посмотрела вниз: на пенящиеся темные воды, которые с такой высоты казались кипящим маслом на сковороде.

— Высматриваешь Оуму?

— К-кого?

— Ну, монстра из сказок. Который заставляет льды отступить. Мне Кора о нем рассказала.

— Н-не знаю я таких сказок, хотя перечитал их немало, — Тюльпинс озадаченно почесал подбородок. — К-как думаешь, было п-правильным ей довериться?

— А разве у нас был выход? — Эйвер пожала плечами. — Ты хотел быть веточкой? Вот нас теперь и несет.

Девчонка вдруг замерла, вглядываясь в горную гряду, видневшуюся совсем близко по левому борту. Вершины их были удивительно красивыми – то ли подтаявший лед был тому виной, то ли игра света, но они казались лазурно-голубыми, совсем сказочными.

— Там Кадрас, — выдохнула девчонка. — Это Синие горы.

Губы ее побледнели, слились в единую полосу, тонкие пальцы вцепились в металлическую ограду. Эйверин, видимо неосознанно, чуть наклонилась вперед, словно готова была прямо сейчас прыгнуть в воду и плыть несколько километров в ледяной воде и все только ради того, чтобы вновь оказаться дома.

Тюльпинс внимательно посмотрел на голубые зазубрины гор, на пласты нетронутого вечного снега. Корабль проходил совсем близко от них, казалось, пару шагов по воздуху, и... А почему бы эти пару шагов и не сделать?

— Хочешь, сходим туда? Я ведь знаю, как выглядит корабль, мы легко вернемся...

Эйверин раздумывала не дольше секунды. Она закусила верхнюю губу и кивнула. Тюльп закрыл глаза, представил себе самую высокую гору – ее с корабля было видно лучше всего – и почувствовал, как его сдувает в сторону сам ветер. Никогда прежде его магические путешествия не были такими прекрасными.

Как только ноги их ступили на покрытые снегом камни, Эйверин завизжала и с силой прижалась к Тюльпинсу.

— Зачем так высоко, идиот! — девчонка, кажется, начала задыхаться.

Тюльпинс, не долго думая, распахнул свое пальто и сгреб под него Эйвер и крепко обнял. Пусть не одеяло, но тоже ведь темно, верно?

Девчонка тяжело дышала, уткнувшись носом в его грудь. Наконец, чуть успокоившись, она пробормотала:

— Я немного боюсь высоты. Глупо, да?

Эйверин, видимо, стыдясь такой вспышки страха, покраснела и выбралась из неловких объятий Тюльпа.

Тюльпинс осмотрелся, взял девчонку за руку и послушно перенесся в низину. Он удивленно оглядывался, пытаясь рассмотреть дома, башни, площадь или хоть какие-нибудь следы пребывания людей.

— Здесь стоял дом моего деда... — сдавленно проговорила девчонка. — На той горе, — она резко обернулась, указывая на остроконечную вершину, — была белая башня. А там, за ней, мы с отцом наблюдали за стеклянными стрекозами. Там всегда почему-то падал снег. Такой мягкий, пушистый...

Эйверин замолчала, прижав пальцы, собранные в замок, к груди. Казалось, она даже не дышала. Просто переводила взгляд от одной безмолвной горы к другой. Сквозь угнетающую, спертую тишину прорывались только неестественно высокие звуки. Тюльпинс поежился от страха. Он и не подумал о том, что здесь могут быть дикие звери...

Эйверин сделала два шага вперед и села на колени прямо в снег. Она продолжала напряженно всматриваться во что-то.

— Мы можем перенестись немного? — Эйви указала пальцем на ущелье. — Там была деревенька.

Тюльпинс послушно взял ее за руку и тут же облегченно вздохнул. Все в порядке. Вот, домишки из камня, вот небольшая площадь и ярморочные палатки.

— Что-то не так... — Эйверин кивнула на крыши домов. — Нет дыма. Что-то не так, Тюльп.

Вдруг парень ощутил как невидимые нити вновь тянутся к нему: нечто, лишающее сил, вновь было здесь. Тюльпинс глубоко вздохнул и почувствовал неведомую до этих пор сонливость.

— Эйвер, надо уходить! — позвал он девчонку. — Ты слышишь?

Но Эйверин уже была на пороге одного из домишек. Она самовольно толкнула дверь и сделала пару шагов внутрь. Тюльпинс нагнал ее, чувствуя, что слабеет с каждым шагом. У девчонки тоже вырисовалась чернота под глазами, и без того худощавое лицо, стало изнеможенным. Она пальцем указала куда-то вглубь. Тюльп слабо вскрикнул: женщина, застывшая у печи, обреченным взглядом смотрела куда-то за окно. На щеке ее все еще блестела слеза. А глаза, кукокольные, застывшие, матовые, так были похожи на те, что приснились Тюльпу в страшном сне о далекой деревеньке. Только было ли это сном?

Тюльпинс схватил Эйверин за руку, и, не спрашивая ее мнения, перенесся обратно, почти к самой кромке моря.

Оба они тяжело дышали, Эйверин, пошатываясь, упала на колени.

— Что за чертовщина? — просипел Тюльп. — Мы ошиблись, да? Может быть, это п-похожие горы? — Ты ведь покинула дом еще ребенком, может быть, Кадрас и вовсе не здесь...

— В Сорок восьмом мне все говорили, — Эйверин сглотнула, — что никогда не слышали о Кадрасе. Говорили, что в Синих горах нет городов... Я обижалась, кричала, иногда даже дралась... — девчонка повернулась к Тюльпинсу, в глазах ее стояли слезы. — Это здесь. Просто... Просто Кадраса никогда не было.

Девчонка мелко задрожала и закрыла ладонями лицо. Только сейчас Тюльп догадался, о чем она говорит. Неужели мистер Гиз построил целый город из иллюзий? Парня прошибло холодным потом. Это потрясающе, но ужасно. Ужасно до дрожи.

— Перенеси меня, последний раз, пожалуйста. Вон туда, — Девчонка указала на дальнюю, самую темную гору. — Там на вершине стоял наш дом.

Тюльпинс не видел никакого дома, да и теперь не верил в то, что он когда-либо существовал, но взял девчонку за руку и послушно перенес их туда, куда она просила. Он все еще ощущал дрожь во всем теле, но не мог оставить ее без ответов.

Музыка. Первым, что услышал Тюльп, была музыка. Пронзительные звуки оказались не воем животных, как он опасался, но пугали оттого не меньше. Тюльпинс стал удивленно крутить головой, пытаясь понять, откуда доносятся чудные звуки самой ледяной стихии – арфы и флейты. Но рассмотреть из-за вихря ему ничего так и не удалось – тяжелые хлопья вертелись спиралью, не давая даже толком раскрыть глаз.

Вдруг девчонка вырвала свою ладонь из ладони Тюльпинса и шагнула куда-то в сторону. Он услышал ее безумный смех.

Спустя несколько секунд сквозь метель Тюльп, наконец, смог рассмотреть высокого статного мужчину, кружащегося вальсовым шагом с невидимой партнершей. Темные волосы его трепал ветер, снег оседал на безукоризненном черном костюме, ноги его по щиколотку тонули в сугробах, но он улыбался. Счастливо, блаженно. Безумно.

Всего на мгновенье и Тюльпинсу показалось, что вот-вот он увидит легкое платье, тонкий стан, большие глаза и кроткую улыбку. Словно мать Эйверин была одновременно и здесь, и по ту сторону невидимого барьера, отделявшего ее от мира по-настоящему живых.

— Любимая моя, моя хорошая, — прошептал мистер Гиз в пустоту, двигаясь мимо Тюльпа. Он не замечал его, не замечал собственную дочь, скорчившуюся на земле от горя. Казалось, он обрел истинное счастье.

Тюльпинс подошел к Эйверин и осторожно поднял ее на ноги. Девчонка качалась из стороны в сторону, волосы ее трепали порывы безжалостного ветра.

— Я могу его забрать отсюда! — перекрикивая вихрь, предложил Тюльп.

Эйверин отрицательно тряхнула головой. Она закрыла глаза и расправила руки, раскачиваясь из стороны в сторону все сильнее. Словно черная, чуждая этому безумному миру, снежинка.

Мистер Гиз вскрикнул, Тюльпинс завертел головой. Вокруг них стали вырастать стеклянные стены. Камины. Детская кровать, игрушки, широкое теплое одеяло. И несколько десятков стеклянных птичек, кружащихся под усыпанным звездами потолком.

С глаз мистера Гиза, казалось, спал невидимый морок. Он остановился и опасливо спросил:

— Кто здесь?

Эйверин открыла глаза. Все иллюзии вмиг развеяло ветром.

— Это я, папа. Я здесь.

Мистер Гиз удивленно заморгал, сделал шаг в сторону Эйверин. Она протянула руки, но отступила. Словно хотела его обнять, так крепко, как только сможет, но стыдилась, страшилась этого своего желания.

— Птичка, чувствуешь запах? Это мама приготовила пирог. Скоро будем обедать.

— Да, папа, — Эйвер страшно, через боль, расхохоталась. — Да, скоро будем обедать.

Она шагнула к отцу, порывисто его обняла, до крови закусив губу, а потом рявкнула Тюльпинсу:

— Уходим!

Он вздрогнул от неожиданности, но девчонка уже крепко держала его за руку. На щеках ее замерзали слезы.

— Уходим, — еще раз жалобно попросила она, боясь поднять взгляд на отца, который вновь закружился в вальсе со своей невидимой женой.

Тюльпинс послушно представил палубу корабля и, в последний раз взглянув на сумасшедшего тауса, перенес их с Эйверин.

Девчонка тут же перевесилась через борт и что есть мочи закричала. Эхо унесло ее крик к горам. Может быть, потерянный в своих мыслях отец вскинул на мгновенье голову и прислушался к этому несчастному воплю.

— Эйвер, — Тюльпинс потянул ее к себе. — Эйвер, перестань. Он, кажется, там счастлив.

— По-твоему, мне должно быть намного легче от этого счастья?! Мне должно быть легче от того, что он такой, а?!

— Тише, тише... — Тюльпинс совсем растерялся, не зная, что может сказать в утешение.

Он уставился на голубую трубу, а потом вдруг отодвинул от себя все еще всхлипывающую Эйверин.

— Эм, Эйвер, я понимаю, что сейчас совсем не время, но... Посмотри, пожалуйста, это точно наш корабль?

Эйверин прерывисто вздохнула и резко отерла глаза рукавом. Она сделала шаг в сторону по палубе, а потом быстро перебежала к трубе. Тюльпинс, недолго думая, кинулся за ней.

Из ближней каюты вышли двое мужчин, они над чем-то тихо посмеивались, а потом один сказал другому:

— День-другой и мы их нагоним. Не переживайте. Вернемся как раз к началу...

— Я и не сомневаюсь, друг мой, просто не находишь, что все это очень глупо?.. Идем через полхранительства из-за ее капризов... Эх...

Голоса стихли: мужчины дошли до капитанской рубки и вошли в нее.

— Тюльп, мне показалось, — прошептала Эйверин, — Или капитан только сегодня утром говорил...

— Что наш корабль – единственный в своем роде. Да.

Тюльпинс чуть взъерошил волосы на голове. Он молча протянул Эйверин руку, пытаясь теперь вспомнить их корабль в самых-самых мелких деталях.

Они вновь перенеслись, и встретил их, конечно же, крик Коры:

— Где, позвольте спросить, вас носило?!