...
"Милый Мальчик с первой парты", - так я его называл. Он и правда всегда и со всеми был очень милый и приветливый, сложно было встретить его без улыбки. Знаете таких людей? Я тоже, кроме него, никого подобного не видел. Но она, эта улыбка, попадала, как только начинался урок. Забавно, я так любил замечать эту метаморфозу. Его лицо в одночасье становилось сосредоточенным, задумчивым. Мне всегда так нравилась его собранность, у меня такой нет даже сейчас.
Я готов честно признаться: практически на всех занятиях я наблюдал за ним, а не слушал учителя. Мне не было дела до учёбы, если я видел его. До сих пор помню, как он постоянно убирал непослушную чёлку с глаз. Да, думаю я был одержим им, но это скорее сыграло мне на пользу. Ведь, подражая ему, я стал чаще улыбаться и тщательнее готовить домашние задания, чтобы хоть немного подтянуть оценки, но на уроках мой глаз всё так же был направлен в сторону этого парня.
Нет, всё-таки он навсегда остался мальчиком. Тем очаровательным невысоким мальчишкой мальчишкой. Не важно сколько было ему лет, он всегда был слишком похож на ребёнка. С его лица даже не ушли те милые детские щёчки. Они делали его безумно прекрасным, были изюминкой. Боже, как же я всегда хотел его поцеловать в них. Пока одноклассники обнимались с девочками, я мог мечтать только об этом. Но насколько я знаю, именно эта изюминка являлась самым большим его комплексом. Всегда было обидно по этому поводу.
Обидно, а большее меня, труса, не хватало. Хватало только на мечты и тайную влюблённость.
В старших классах он, в целом, начал стесняться своей внешности. Обычно в это время подростковых комплексов уже становится меньше, а у него было наоборот. Ему кто-то сказал, мол, у него странная внешность. Это прям на перемене было, выпускник перед всей школой сказал, что мой мальчик хуже девочки выглядит. А это же не так было. Он не взрослел внешне, был щёкастым и с узкими плечами, но всё равно потрясающим. А в итоге его из-за этой внешности, которая накладывалась нам мягкий характер, начали недолюбливать. С самого начала старшей школы. Благодаря тому выпускнику.
Клоуном мальчика моего называли. Считали дурачком. А он же такой доверчивый был. Ко всем прислушивался, всем угодить пытался. И в итоге стал козлом отпущения. Было больно смотреть, как он угасает после того, что на него вываливали изо дня в день. Он был таким ранимым, и его слишком быстро сломали.
И меня тоже ломало, пока я всё это видел. Только я всё равно был жалким трусом, который стоял и просто смотрел.
С каждым днём его кожа становилась белее. А ведь он был такой смуглый в детстве. И с щеками всегда красными. Но хуже то, что он начал худеть. Помню, даже перестал ходить в столовую, потому что считал себя слишком толстым. И в итоге ничего не ел. В такие моменты мне было страшно за него, хотелось уберечь его ото всех напастей. Только я боялся подойти, хотя знал, что он просто мило улыбнётся в ответ, а затем начнёт расспрашивать обо всём на свете. Хотя чего боялся не знаю до сих пор.
Хотя самое страшное было впереди.
Тогда мы были в выпускном классе. Конец учебного года уже близился, экзамены. К этому времени над ним издевались слишком много, слишком сильно. Может, даже били. Не знаю, но как-то раз я видел синяки на его руках. Мальчика моего не жалел никто. А ещё я замечал шрамы на его запястьях. Длинные такие и то белые, то красные. Он резал себя. А я даже тогда я остался сидеть на месте, как полный трус, - как тот, кем я и был, и остался, - испугался того, что меня осудят, и даже не поддержал. А ведь он часто замечал, что я смотрю на него, иногда даже улыбался мне. Его улыбка была всё так же прекрасна, но уже не настолько лучезарна. А ещё губы во время неё у него теперь трескались.
В тот день мы сидели на истории, и вдруг он резко выбежал из класса. Затем из коридора донёсся крик. Его крик. Хотя нет, это было больше похоже на отчаянный рык. Я тогда впервые слышал его голос таким грубым и охрипшим. Он же у него высоким всю жизнь был.
И после того момента я вообще никогда больше не слышал и не видел моего светлого мальчика. Мне удалось узнать от учителей, что у него случилась паническая атака, а из школы его забрали родители. И то мне сказали это после долгих расспросов.
Через день он покончил с собой. Это мне сказал всё тот же преподаватель, надеясь, что остальные в классе не узнают. Тогда-то я и переборол свою трусость, наверное, в первый и последний раз. Смог хотя бы прийти к нему на похороны. К сожалению, я осмелел слишком поздно. На кладбище я пришёл, когда гроб опускали под землю. Там не было множества родственников, оплакивающих смерть этого мальчика, но были убитые горем родители. Отец и мать выглядели полностью раздавленными тем, что их сына больше нет.
Эти люди были такими же милыми и добрыми. Сразу видно, что он пошёл в них. По крайней мере, в маму. У неё взгляд вот точно такой же был. Они подумали, что я друг их сына. А что им было ещё думать, ведь я единственный, кроме них, кто пришёл туда. Тогда я снова струсил и не смог рассказать правду, не сознался в том, что мог бы спасти их сына. Или хотя бы мог попытаться сделать это. К слову, я до сих пор поддерживаю с ними связь. Мы, конечно, не говорим вечерами по телефону, но при этом не забываем поздравлять друг друга с праздниками. Иногда я захожу к ним, чтобы рассказать, что происходит у меня в жизни. Хочу, чтобы я был хотя бы у них, раз так и не оказался у него.
И теперь каждый год я хожу на кладбище к моему мальчишке. У него такая фотография на надгробье. Сразу видно, какой красавец был. С улыбкой этой его, с щеками. Надеюсь, он когда-нибудь простит меня. Или я себя прощу. Вот это не знаю
Но как же хочется когда-нибудь увидеть его, подойти и сказать: "Чимин, прости меня".
"Ты же помнишь меня, Чимин, помнишь, ведь, да?"
"Ты прости, что я трусом был".
"Ты прости, что тебя мальчишкой своим без твоего разрешения называл".
"Но ты же такой добрый, ты же простишь, да?"
Только я это никогда не скажу, потому что на его могиле я всегда молчу. А что мне ему рассказать. Он меня даже не знал как человека. Единственное, что я могу, это рассказывать его историю на бумаге. Я могу только писать тысячи раз: "Мне стыдно называть твоё имя или хотя бы обращаться именно к тебе. Прости, из-за моей трусости ты мёртв, но я обещаю, что никогда не буду забывать Милого Мальчика с первой парты." А завершать каждое своё письмо, адресованное пустоте, я могу всего лишь тремя словами.
Твой трус Чонгук
И потом всё это сжигать, потому что страшно, если кто-то узнает.