7 - Чужое письмо
Они не заметили, как наступило утро, потому что оно не пришло сразу - оно прокралось, как-то сбоку, сквозь мешковину и деревянные стены, коснулось потолка, потом полов, и только потом их. Свет был сероватый, не решительный, ещё не полдень, но уже не ночь, и в этом полусвете они впервые почувствовали: всё, что между ними было, подходит к краю.
Сначала движение - склад снова ожил, но теперь в нём было что-то окончательное, как в поезде, который подаёт последний сигнал. Люди снова шагали, вещи двигались, мешки волокли - и внутри каждого из них кто-то сжимался, кто-то надеялся, кто-то уже знал.
Он лежал, прижавшись всем собой к ней - не потому что боялся, а потому что хотел быть рядом до конца. Она чуть дрожала, но не от холода, скорее от старания удержать себя, пока можно.
И тут, рядом, в том же мешке, шорох, тяжёлый, неровный. Сквозь шум ворвался голос - грубый, обрывистый, будто старый крик, затонувший в пыли.
- Тьфу, обратно, - пробурчал кто-то. - Снова. Третий раз..
Они замерли.
- Не читают, не открывают, - продолжал он, - возвращают. Как будто я ошибка, как будто не я был нужен, а кто-то другой.
Он тоже был письмом, но весь потрёпанный, помятый. На нём была чья-то подпись, зачёркнутая, рядом новый адрес, тоже перечёркнутый. Его слова были горькими, словно он с каждым возвращением терял не только цель, но и самого себя.
- Не пишите писем, - добавил он, - в них никто не смотрит.
Он замолчал, вокруг снова стало тихо, но не прежней тишиной - а глухой, плотной.
Наше письмо дрогнул - он никогда всерьёз не думал, что возможно не дойти. Он всегда верил, что, если идти честно, кто-то откроет. Теперь, впервые, он почувствовал страх.
- Ты слышала?.. - прошептал он.
Она не ответила, только чуть сильнее прижалась.
Он хотел сказать: «Я не хочу стать таким», но понимал - даже такие письма однажды писали с верой. Хотел сказать: «Ты не дашь мне вернуться», но понимал, что это не зависит от неё.
- А если.. - начал он. - А если меня не прочтут?
Молчание - долгое, нежное. Потом:
- Тогда ты просто станешь тишиной. Но тишиной написанной, а не забвением.
Он хотел запомнить эту фразу, хотел сложить её в себе, как самое последнее, если вдруг всё остальное исчезнет.
- Мне страшно, - признался он.
- Мне тоже, - сказала она. - Но я всё ещё с тобой.
Мешок дёрнули, всё покатилось.
Он не знал, сколько осталось - час, полдня, день.
Но теперь он знал: всё, что между ними было, стало настоящим. Потому что они не отворачивались от страха, потому что даже чужая боль сделала их ближе.
И когда свет усилился, когда мешок раскрыли, он подумал, что если исчезнуть, то только с её следом на краю. А она улыбнулась, совсем незаметно - и почувствовала, как клей держит чуть крепче, чем должен.
Но ненадолго.