Глава 11
Собеседование прошло ужасно, и думаю, по моему лицу это было заметно. Глаза уже опухли, и, наверное, как полчаса я всё мутно вижу сквозь слезную пелену, пропитанную моими бесполезными усилиями и пустыми надеждами. Я еле добрался до квартиры и вот, до сих пор сижу в фойе на полу и плачу. Дрожащими руками я взял телефон и написал Оскару, что вспомнил о забытом и невыключенном телевизоре, и вернулся домой. Написал, что меня снова не взяли. И снова расплакался.
Запасы денег заставляют меня тревожиться каждый день всё сильнее — сумма ведь уменьшается. Быть может, мне просто не везёт.
— Да-да! Именно, — встаю с пола, — мне просто не повезло родиться омегой! — медленно иду на кухню и уже в следующую секунду начинаю винить себя за эту мысль. Если бы я не родился омегой, значит, Эйдена бы не было. И я снова падаю на пол и плачу.
Не знаю, сколько я так просидел, но в чувство привёл меня телефонный звонок. В этот момент даже не хотелось смотреть, кто звонит; в мыслях эта звонящая вещь уже летела в стену.
Спустя четыре пропущенных звонка оказалось, что это Оскар, который уже начал спамить в нашем чате. Я открыл переписку и ответил на его сообщения. Он начал волноваться и даже готов был вызывать такси, как хорошо, что я вовремя ему написал. И мне стыдно перед ним, ведь я ему соврал, написав, что прибирался на кухне, а он, к счастью, поверил. А чтобы не чувствовать вины, я пошёл на кухню, чтобы действительно сделать что-то, связанное с уборкой.
И вот снова, в точности как во все предыдущие дни, я спешу в детский сад за сыном. У зеркала я провёл не менее получаса, пытаясь привести лицо в порядок и убрать следы горечи. Глаза всё ещё были красными, но я придумал — это плохой сон! И вообще, этот ответ подойдёт ко многим вопросам, поэтому я не переживаю. Единственное, что мне сейчас очень нужно, — увидеть и обнять Эйдена.
— Папа! — выбегает радостный Эйден, когда я вхожу в корпус. — А мы сегодня рисовали. Я нарисовал нас с тобой!
Эйден протягивает мне рисунок, такой на вид неаккуратный, но такой прелестный. Я улыбаюсь, тут же сажусь на корточки и прижимаю его к себе. Я готов расплакаться прямо здесь, при всех, в его плечо. Но я держусь, потому что напугать Эйдена мне совсем не хочется.
— У тебя очень красиво получилось, подсолнушек мой, — я отстраняюсь и смотрю на него со всей своей бесконечной гордостью и любовью к нему. — Я это обязательно сохраню, буду любоваться каждый день. Обещаю.
Он радуется, прыгая и хлопая в ладоши. Вскоре мы покидаем детский сад и спешим домой.
— Пап, а скоро будет мой день рождения? — он чуть крепче сжимает мою ладонь и смотрит на меня.
— Скоро-скоро, — улыбаюсь и киваю. — Чуть меньше месяца осталось подождать.
Эйден тут же широко улыбается мне, и я ему тоже. Хотя мне всё ещё хочется плакать, ведь работы нет, Эйден с невероятной скоростью взрослеет, а я вот так и останусь один. Я, конечно, всё ещё мечтаю встретить кого-нибудь особенного, кого полюблю всем сердцем, но стараюсь быть и реалистом. Да, я встретил того, кого, наверное, мог бы назвать особенным, но мы из разных слоёв, такому не нужен я — человек с ребёнком и без денег.
После долгой прогулки домой мы сели ужинать. Сил готовить что-то изощрённое совсем не было, поэтому я достал из кухонного шкафчика две упаковки лапши быстрого приготовления. Несомненно, вредная пища, любовь сына к которой я стараюсь не прививать, но иногда бывают исключения.
— Сырная? Вау! — Эйден с мокрыми после мытья руками забегает на кухню и садится за стол. Я киваю, улыбаясь и присаживаясь напротив.
Мы едим в комфортной тишине, иногда обмениваясь взглядами и улыбками. И каждый раз моё счастье постепенно перерастает в волну тревоги и безысходности. Я вижу перед собой того, кого хочу защитить и обеспечить всем, но крутые жизненные повороты и обстоятельства не позволяют мне этого сделать.
После ужина мы решили посмотреть телевизор — самые обычные детские передачи. Эйден был счастлив, а я утопал в потоке мыслей, как тревожных, так и радостных. Всё каждый раз сводилось к Эйдену, и я понимаю, что жить только ради счастья собственного ребёнка ненормально. Но иначе я просто уже не могу. Не справлюсь, вернусь к прежней жизни, а потом, возможно, буду сожалеть, а, быть может, и нет…
Весь вечер я проводил время с Эйденом, всё время думая о будущем. В моих мыслях он каждый раз вырастал и уезжал, а я оставался совсем один. Сейчас мы лежим с ним на его кровати, и я читаю ему сказку. Эйден внимательно слушает, даже не желая засыпать. И я рад, потому что чувствую себя не так одиноко. От этих мыслей в горле снова ком, не дающий говорить и дышать.
— Пап? — Эйден смотрит на меня удивлёнными глазами, а я молчу и пытаюсь прийти в себя. — Почему ты остановился?
Молчу и смотрю на него. И когда начинаю снова ровно дышать, прижимаю его к себе чуть сильнее, чем прежде.
— Всё хорошо, солнышко, — нагло лгу я, смотря прямо в глаза сына. Совесть мучает тут же. Я поджимаю губы и закрываю книгу, откладывая её в сторону. — Нет. Это неправда, прости.
Я сажусь и тут же перекладываю Эйдена к себе на колени. Смотрю на него со всей нежностью и искренним сожалением.
— На самом деле всё очень сложно. Меня снова не взяли на работу. Они сказали, что я слабый, — я глажу его по спине, а он, не сказав ни слова, подскакивает и бросается меня обнимать.
— Ты не такой! Пап, ты самый сильный! Правда-правда, — он отстраняется и смотрит на меня, положив ладони на мои щеки.
— Ты правда так думаешь? — я улыбаюсь, сразу же как вижу его кивок. — Ты прав, — прижимаю его снова к себе, утыкаясь носом в макушку, которая едва уловимо пахла карамелью.
И я прекрасно понимаю, что Эйден понял меня неправильно, но так даже лучше.
Вскоре мы все же дочитали сказку, и к ее окончанию Эйден уснул. Я, подоткнув одеяло и поцеловав его в лоб, пошел на кухню пить чай с ромашкой. Сегодня все было особенно раздражающим: машин почти не было, все темно, город спит. И, наверное, все те, кто отказал мне в работе, тоже уже давно спят. Ком снова подступил к горлу, но я тут же подавил его глотком чая. Я снова взглянул в окно, вылил оставшийся чай в раковину, по случайности расплескав немного жидкости по ее бортикам, и со слезами на глазах пошел в ванную комнату.