Отдай сердце

Саша больше не отвечал на звонки. Я была уверена — происходит что-то плохое. Прямо сейчас.
В дверь постучали. Дрожащими руками я открыла входную дверь.
На пороге стоял милиционер. Лицо у него было строгое, хмурое. Моё сердце пропустило удар.

— Щербакова Диана Викторовна?
— Да.
— Майор Иванов, — он показал удостоверение. — Хочу сообщить вам, что на вашего сожителя, Александра Бычкова, поступила ориентировка. На данный момент он находится в отделении.

Хотелось бежать. Прочь. Бежать и не оглядываться — никогда. В груди защемило.

— Как это?.. По какому поводу?
— Давайте проедем в отделение. Пожалуйста. Там всё подробно узнаете.

Я, будто в тумане, накинула куртку, как была в тапочках, и пошла за мужчиной.
Поймали. Идиот. Конченый. Что теперь? А если начнут рыть глубже?

Машина тронулась. Я сидела сзади. Руки дрожали, в голове путались мысли. Хотелось вырваться, заорать, ударить по стеклу — но я просто молчала, смотрела в окно, как мимо проносится ночь.
Мы доехали до городского отделения. Проходя через множество дверей, я вдруг увидела Сашу — пьяного, но спокойного. Хотелось подбежать, схватить за грудки, спросить:
Что это всё такое? Зачем ты так поступаешь?!
Но милиционер повёл меня дальше, усадил на стул и проговорил:

— Нам поступил звонок из магазина «Всё по сто рублей» на улице Чкалова, 23. Гражданин Бычков украл все деньги из кассы. Обнаружили мы его уже спящим в баре «Камелия».
По приезде в отделение гражданин Бычков сам признался в девяти убийствах с особой жестокостью.

В этот момент я подумала: лучше бы Саша убил меня в нашей квартире.
Руки дрожали и стали тяжёлыми. Я горько разрыдалась.

— Да что же вы... Как же так?..
— Гражданка Щербакова, постарайтесь успокоиться. Ваш сожитель утверждает, что вы не имеете ко всему этому никакого отношения.

Я удивилась. Не рассказал? Но почему?..

— Я не знала! Богом клянусь, это какая-то ошибка!
— Всё же мне придётся провести с вами более подробную беседу.

Он спрашивал всё. Куда он ходил? Замечала ли я что-то в доме?
Я рассказала, как было. Что не знала о происхождении мяса в холодильнике. Про дневник. И про кровь на одежде.
Оказалось, всё, что я рассказала милиционеру, полностью совпадало с показаниями Саши. Он не сказал, что я закрывала на это глаза.

Он убил дядю Лёшу прямо возле дома бабушки. Зарезал ножом. Отделил голову от туловища.
Я просидела в участке до двух часов ночи. Меня отвезли домой и сказали не покидать Белинский до суда.
Сашу посадили за решётку. Не дали даже увидеть его.
Кошмары. Ночью меня душили холодные руки Аркадия. Я просыпалась в холодном поту, плача.
А какой же я ожидала исход? Идиотка.
Сердце ныло. Хотелось увидеть его. Но в то же время — странное, пугающее спокойствие: это конец. Всё закончилось.
Больше никакой крови. И проклятого мяса.
Мама звонила, но я не взяла трубку.
Прошла неделя.
Мне позвонили и сказали явиться в суд.

Как же я хотела остаться дома. Вжаться в угол. Не выходить — никуда, никогда.
Но я поехала. Переборола себя.

Синяки под глазами были настолько большими, что я боялась смотреться в зеркало.
Ссутулившись, я зашла в здание городского суда. Эти стены провожали осуждённых в их последний путь.
Ноги вели меня в зал судебных слушаний.
Я увидела тётю Иру. Лицо её опухло от слёз. Интересно... по кому она плачет? По Саше или по своему любовнику?

Она смотрела на меня агрессивно. Глаза злобно скользили по мне — будто вот-вот вцепится, будет кричать, какая я дрянь.
Я не стала с ней разговаривать. Поплелась в зал.

Саша сидел в «аквариуме» для подозреваемых. Как загнанный в ловушку зверь.
Я застыла. Он смотрел на меня с интересом, без злобы... но поспешно отвернулся, глядя куда-то сквозь стены.
Я села на скамью — будто прибитая к холодному дереву.
Руки свисают. Колени подрагивают. Будто меня вот-вот вызовут к плахе.

В зале такой густой сумрак, что даже дневной свет, просачивающийся сквозь высокие окна, кажется чужим и робким.
Тиканье старых настенных часов — единственный звук, который осмеливается нарушить это напряжённое молчание.

Судья появляется первым. Чёрная мантия ложится на него тяжёлой волной — как траурный саван.
Он поднимается на возвышение, и с каждой ступенью воздух в зале становится плотнее.
Секретарь приставляет табурет к столу, опускает глаза в протокол — всё, как всегда, до мелочей отрепетировано.
А он стоит в стеклянном «аквариуме» — руки сцеплены на животе, пальцы белые, как бумага.

За моей спиной — родственники убитых. Их дыхание горячим ветром скользит вдоль шеи.
Будто если бы не стеклянный бокс, они бы разорвали Сашу, не дождавшись вердикта судьи.
Я слышу сдавленные всхлипы. Громче, чем любое слово.
Кто-то рвёт в кулаке платок, как ненужную тряпку.
Судья, не поднимая глаз, начинает формальность:

— Судебное заседание объявляется открытым. Подсудимый, встаньте.

Стеклянная дверь дрожит. Саша медленно выпрямляется.
На мгновение мне кажется, что он улыбается.
Или мне просто померещилось...

Я дёргаю заусенцы на ногтях до крови. Проклинаю всё это.
Час... второй... Судья даёт слово родственникам убитых.
Голова кружится, не хватает воздуха.

Читают приговор.
Слова — глухие выстрелы. Гулко отскакивают от стен:

— Признать Бычкова Александра Владимировича виновным...
(я держусь за скамью: дерево скрипит, как мои кости)
— ...в совершении девяти убийств с особой жестокостью...
— ...назначить наказание — пожизненное лишение свободы
в колонии особого режима. В Вологодской области.

Молоток ударяет. Один раз. Второй.
Будто ставит печать на моём сердце.

В зале — крики. Кто-то вскакивает, кто-то падает обратно, кто-то плачет.
Двое полицейских бросаются к «аквариуму», чтоб вывести Сашу.
Они подхватывают его за локти. Ведут.
Я не могу встать. Ноги приросли к полу.

Его везут в СИЗО — ждать, пока приговор вступит в силу.
Немой крик застрял в горле.
Тётя Ира падает в обморок.
А я, волоча ноги, иду к выходу.

Журналисты перекрикивают друг друга, пытаясь задать вопрос.
А я — будто в бреду — иду по улице.
Ноги не выдерживают. Я падаю на асфальт.
Даю волю чувствам. Крик вырывается изнутри, заполняя улицу, перемешиваясь со всхлипами.