Печка | Турбо

Пожалуйста, прочитайте эту главу под Gera Amen - солнце встало

Спокойствие оказалось хрупким, как первый ледок на луже. Ещё пахло вчерашним пирогом и чаем, ещё жило в стенах эхо душевного разговора, когда утром зазвонил телефон.

Звонила больница. Голос был уже другим — не срочным, а тихим, печальным и окончательным. Лидия Мелюкова не перенесла второго, обширного инфаркта. Ночь стала для неё последней.

Яся взяла трубку, выслушала, сказала «спасибо» ровным, ничем не выдающим голосом и положила трубку на рычаг. Она стояла посреди кухни, спиной ко всем, и смотрела в окно, где зимнее солнце только-только начинало размывать ночную синеву, окрашивая небо в цвет грязного льда.

— Яся? — тихо позвал её Валера, уже почуяв неладное.
— Мама умерла, — произнесла она тем же ровным, бесцветным тоном, как будто сообщала, что кончилось молоко.

Наступила тишина, в которой был слышен только мерный тик часов и тяжёлое дыхание Суворова из другой комнаты. Валера сделал шаг к ней, но Зима, сидевший за столом, резко поднял руку, останавливая его. Он смотрел на Ясю не как на сестру или подругу, а как человек, знающий, как выглядит шоковое состояние, когда боль ещё не дошла до сознания.

Яся медленно обернулась. Лицо её было маской из белого мрамора. Только глаза — огромные, тёмные — смотрели сквозь них, в какую-то точку на стене.
— Ты не придёшь домой, — прошептала она, и слова повисли в воздухе, странные и бессвязные. — Теперь ты навсегда со мной. В тишине. В пустоте после звонка.

Она говорила, казалось, не им, а тому самому свету за окном, который был таким беспощадным в своей обыденности.
— Я знаю, ты видишь свет. Ты дальше будешь сниться мне. На кухне. С клубком и спицами. Будешь говорить на татарском, смеяться над моими двойками по химии...

Валера больше не выдержал. Он подошёл и осторожно, как к пугливому зверьку, взял её за плечи.
— Ясмина...
Она вздрогнула и наконец посмотрела на него. В её глазах не было слёз. Был только бесконечный, холодный ужас осознания.
— Её больше нет, Валера. Вообще. Нигде. Остались только шерстяные носки, которые она не досвязала, и банка варенья в погребе. И телефон, по которому они позвонили.

И тут плотина прорвалась. Не рыданиями, а тихим, надрывным стоном, который вырвался из самой глубины, и она вся затряслась, будто в лихорадке. Валера просто притянул её к себе, крепко, по-медвежьи, давая ей точку опоры в этом рушащемся мире. Она уткнулась лицом в его грудь, и её тело содрогалось от беззвучных спазмов горя.

Зима молча встал, налил в стакан воды, поставил на стол рядом. Потом подошёл к Ане, которая испуганно выглядывала из своей комнаты, взял её на руки и унёс к Суворову, коротко бросив: «Смотри за ней. Там... горе».

Суворов, уже слышавший всё, молча кивнул, приняв девочку, и закрыл дверь, оставив их троих на кухне с этим горем.

Яся не плакала долго. Слёзы, казалось, застыли где-то внутри, превратившись в ледяную глыбу под сердцем. Она отстранилась, вытерла лицо краем свитера, оставшись сидеть на стуле, маленькая и сломленная.
— Мне нужно... нужно в больницу. За документами. Распорядиться...
— Я поеду с тобой, — немедленно сказал Валера.
— И я, — твёрдо добавил Зима. — Не обсуждается.

Похороны были такими же тихими и бедными, как и вся жизнь Лидии Мелюковой. Пришли несколько её коллег-библиотекарей, пара соседей. Из «их» мира были только Валера, Зима и, к удивлению всех, Суворов. Он пришёл в своём единственном парадном костюме, старом, но выглаженном, и отстоял всю службу неподвижно, как часовой, отдавая долг матери женщины, которая спасла его брата. Марат остался с Аней дома, лепя пластилиновые фигурки и пытаясь отвлечь девочку от непонятной для неё взрослой печали.

После кладбища они вернулись в пустую квартиру Ясиной матери. Пахло пылью, лекарствами и одиночеством. Яся молча ходила по комнатам, касаясь вещей: старого пианино, на котором никто не играл, застеклённого книжного шкафа, вязаной салфетки на телевизоре. Она остановилась у окна в кухне, том самом, из которого когда-то видела, как во дворе гоняют пацаны, и где её мама всегда ждала её с работы, чтобы спросить, как день.

— Солнце встало, — тихо сказала она, глядя на закат, который золотил гребни сугробов во дворе. — А в море тонет луна. Так и должно быть. Просто смена декораций. Только мамы в этих декорациях больше нет.

Валера стоял рядом. Он не знал слов утешения. Они все были пусты и фальшивы. Вместо этого он просто обнял её за плечи и прижал к себе.
— Она будет сниться, — прошептал он. — И мы будем помнить. Всё, что она тебе дала. Твой татарский. Твою любовь к книгам. Твою... твёрдость. Это всё теперь в тебе. И она никуда не ушла. Пока ты помнишь — она здесь.

Зима, стоявший в дверях, добавил, глядя в пол:
— А носки... мы допошьём. Научишь — я буду помогать. Чтобы... чтобы не осталось ничего недоделанного.

Яся закрыла глаза, позволив этой простоте и грубой нежности двух этих мужчин, таких разных и таких преданных, стать ей опорой. Глыба льда под сердцем не растаяла. Но в ней появилась трещина, сквозь которую пробивалось не тепло — его ещё не было, — но свет. Свет памяти. И понимание, что она не одна. Что теперь у неё есть другой дом. Другой очаг. И другие люди, которые готовы стоять с ней в этой тишине после звонка, в этой пустоте, которую предстоит заполнять воспоминаниями, день за днём, пока боль не превратится в тихую, светлую печаль.

Она взяла с комода старую фотографию, где она, десятилетняя, смеётся рядом с улыбающейся мамой.
— Пойдёмте домой, — сказала она твёрже. — Аня ждёт. И... спасибо. Что вы здесь.

Они вышли из квартиры, оставив в ней призраки прошлого и унося с собой главное — живую память в сердце Ясмины и готовность быть ей щитом от любого горя, какое только может принести будущее. Солнце и правда садилось, погружая мир в синие сумерки. Но они шли вместе. И в этом был залог того, что где-то там, за горизонтом, оно снова взойдёт.