ГЛАВА 20
Кольская СОЗ, Снежногорск, близ НИИ «Полюс-1»
4 декабря 2074 года
08:56
Снежногорск был городом-призраком, застывшим в вечном ноябре. Когда Эдуард Белов в попытках открыть новые знания своими экспериментами над, тогда ещё, небольшой гравитационной аномалией спровоцировал первый Выброс, тот выжег здесь не только туман и снег, но и саму память о жизни. С каждым годом экология менялась необратимо: сначала исчезли птицы, потом рыба ушла из залива, хвойные леса посерели и осыпались, словно от проказы. Теперь улицы покрывала лишь тонкая сероватая пыль — не снег, не пепел, а нечто промежуточное, липкое и безвкусное, как прах сожжённых воспоминаний.
И без того унылый пейзаж уродовали кристаллы Сребро — серебристые, светящиеся изнутри шпили, проросшие сквозь асфальт и бетон, будто сама планета пыталась вытолкнуть инородную болезнь. Они стояли повсюду: на площадях, во дворах, даже внутри полуразрушенных зданий, пульсируя тусклым, ровным светом.
Город молчал. Но сегодня утром тишина была иной — напряжённой, словно перед грозой.
Первая волна пришла с моря.
Из утреннего тумана, клубящегося над акваторией бывшего порта, вышли двенадцать фигур. Они двигались не как люди — скорее как узлы единой сети, пульс общей системы. Их шаги были бесшумны, но от каждого касания земли исходила лёгкая вибрация, будто по асфальту бил метроном.
Лица — восковые, неподвижные. Зрачки — расширенные, почти чёрные. Под кожей видно было мелкое дрожание — словно под эпидермисом текли токи низкого напряжения. Среди них, перемешавшись, шли мутанты: приземистый греблин цвета болотной тины, двое ворков с багровой, будто обожжённой кожей и неестественно развитой мускулатурой. И впереди всех — лиец, его кожа отливала полированной медью, а неестественно-фиалковые глаза смотрели в пустоту с тем же отсутствующим выражением, что и у остальных.
Колонна остановилась у пятиэтажки с осыпавшейся плиткой и полустёртым лозунгом:
«НАУКА — НАШ ПУТЬ К ЗВЁЗДАМ»
Буква «З» давно отвалилась, оставив лишь намёк на направление.
Один из них — мужчина с полувыбритой головой и потускневшей татуировкой на шее — резко поднял голову. Его ноздри дрогнули, улавливая невидимый сигнал. Голова медленно повернулась вправо. Остальные повторили движение — абсолютно синхронно, как отражения в искривлённом зеркале.
Когда они проходили мимо одного из кристаллов Сребро, тусклое серебристое свечение вдруг вспыхнуло ядовито-зелёным, затем алым, синим и, наконец, погасло, словно кристалл на мгновение прожил целую жизнь. Другой, когда мимо него проплывал лиец, отозвался глубоким оранжевым свечением.
Они не ломали двери, не взламывали замки. Просто входили в подъезды, словно возвращаясь домой после долгого дня. Две женщины — одна человек, другая ворк — исчезли в подъезде №3. Мужчина с пустыми глазами уселся на ржавую детскую горку, застыв в неестественной позе. Двое — греблин и человек — направились к зданию бывшей пожарной части.
На детской площадке, где качели заржавели и вросли в землю, девочка-человек — лет десяти — остановилась возле облезлого пластмассового кита. Провела рукой по треснувшему борту... и как будто не почувствовала ни холода, ни формы. Просто повторила движение. Ещё раз. И ещё. Неподалёку, у проросшего сквозь асфальт кристалла, стоял мальчик-греблин, его зеилянистого цвета кожа казалась ещё более тёмной в сером свете утра. Он не двигался, лишь смотрел в сторону «Полюса-1».
На противоположной стороне залива, за тремя рядами колючки и полем датчиков, высился НИИ «Полюс-1» — техногенный левиафан, вросший в скалистый берег. Комплекс был городом в городе, чьи очертания проступали сквозь пелену вечного тумана как угрожающий мираж. От главного здания, того самого, где почти век назад случился Выброс, расходилась паутина колоссальных энергомагистралей. Кабели, толщиной с железнодорожный вагон, уходили на юг, вглубь страны, питая энергией аномалии целые города и промышленные кластеры Союза. Над этим сплетением возвышались гравитационные стабилизаторы — стальные исполины, чей низкий, гулкий вой сливался с шумом ветра. Воздух над комплексом дрожал от энергии, которую качали из портала-сердца, и звенел от статики сотен антенн и радаров. В небе, как стервятники над добычей, висели беспилотники-разведчики, отслеживая малейшие флуктуации в работе портала и на подступах к нему.
Именно здесь, в бронированной башне Главного контрольного центра, оператор Юрий Володарский, двадцатитрёхлетний выпускник Военно-космической академии, сглотнул комок нервной сухости в горле. На его мониторе, среди моря статичных датчиков, замигали десятки новых меток.
— Товарищ майор, — голос его звучал ровно, несмотря на внутреннюю дрожь. — На внешнем периметре фиксируем несанкционированное проникновение.
Майор Орлов медленно подошёл к консоли. Его глаза сузились.
— Диверсанты?
— Не похоже, — Володарский увеличил изображение с камер наблюдения. — Смешанный состав. Люди, мутанты... и лийцы. Идут спокойно, без оружия. Уже расселяются в заброшенных домах Снежногорска.
— Сколько?
— Сорок... нет, уже пятьдесят три особи. Идут группами. Никакой агрессии, никаких лозунгов. И, товарищ майор... кристаллы Сребро. Они как-то реагируют на их приближение. Меняют цвет.
Орлов тяжело вздохнул, потирая переносицу. Рядом с нестабильным порталом любая открытая операция была равносильна самоубийству.
— Москва предупреждала о них, — отчеканил он. — Усилить мониторинг всех секторов. Никаких контактов, никаких провокаций. Каждое их действие фиксировать. Отчёт аналитикам каждые сутки, в восемнадцать ноль-ноль. И зафиксируйте реакцию кристаллов.
Володарский кивнул, но его взгляд застыл на одном из экранов. Среди серой толпы шли дети: девочка-ворк лет десяти — худая, даже слишком для её вида, и мальчик-лиец. Их волосы были спутаны, но лица оставались абсолютно спокойными. Они шагали в такт взрослым, а глаза были пусты.
— Товарищ майор... дети, — не удержался Володарский. — Среди них есть дети.
Орлов сжал губы.
— Наблюдаем. Только наблюдаем.
Ветер, острый и влажный, ударил в одежду культистов. Сорванный с крыши клок старой агитационной растяжки закрутился в вихре перед мужчиной с татуировкой. Пласт синтетической ткани хлестнул его по щеке. Он не моргнул. Не отвел взгляд. Его тело было всего лишь оболочкой для чего-то большего.
Они продолжали занимать дома, встраиваясь в пустоту Снежногорска с противоестественной естественностью. Казалось, город не просто принимал их — он ждал их все эти годы.
Над комплексом «Полюс-1» в небе вспыхнула багровая дуга — статический разряд, пробивший тонкую плёнку между мирами.
Без грома, без ветра.
***
НИИ "Сфера", Голицыно-2
4 декабря 2074 года
08:59
Воздух в лаборатории был спёртым и тяжёлым, пропитанным едкой смесью запахов: палёной изоляции, озоном от разрядов, сладковатым духом морфина из пустых ампул, валявшихся среди обрывков проводов и смятых распечаток. Последних наработок Светланы. Повсюду громоздились штабеля оборудования — диагностические модули, осциллографы с погасшими экранами, вскрытые блоки питания, их внутренности, будто кишки, свисали на пол.
В самом центре этого техногенного хаоса, под одинокой настольной лампой, светившей тусклым, почти похоронным жёлтым светом, сидела Мария Яцева.
Её пальцы, обычно твёрдые и точные, сейчас мелко и предательски дрожали. Она смотрела на лезвие хирургического скальпеля, холодно поблёскивавшее в свете лампы. Металл, отполированный до зеркального блеска, отражал её собственное лицо — бледное, с проступившей насквозь усталостью, с глазами, белки которых были густо прошиты алой паутиной лопнувших капилляров.
Щёлк.
В сознании сработал невидимый тумблер, отсекающий последние остатки жалости к себе. Движение было выверенным, почти автоматическим. Лезвие — быстрый, точный разрез на ладони. Острая, яркая вспышка боли, знакомая до тошноты, и тут же — тёплая влага, выступившая из раны.
Она не отводила взгляда. Смотрела, как алая капля повисает на коже, готовая сорваться вниз. И видела, как плоть под порезом начинает шевелиться, стягиваться, затягиваясь на глазах. Не заживала — запечатывалась. Бесшумно, без рубца, без шрама. Будто лезвие прошло сквозь воду, а не плоть. Процесс занимал меньше трёх секунд.
Но с каждым таким «запечатыванием» в теле нарастала новая, иная слабость — не физическая усталость, а глубокая, системная трещина. Ощущение, будто какой-то жизненно важный механизм внутри неё, уже и так работающий на износ, с каждым разом всё сильнее перекашивало.
На столе перед ней, аккуратно впаянный в сложную схему из конденсаторов и позолоченных контактов, лежал кристалл Сребро. Он светился — ровным, стабильным, почти бездушным голубым сиянием. Спокойным. Уверенным. Чужим.
— Ну же, — её голос прозвучал низко и хрипло, сорвавшись в шёпот, ободранный о сухое горло. — Учись. Эмоциям научился. Теперь... науку покажи. Понимание.
Она полоснула снова и сжала кулак, заставляя мышцы напрячься. Капля крови, тёмная и густая, сорвалась с кожи, упала на металлическую пластину-приёмник. Жидкость мгновенно впиталась в микроскопические каналы, поползла по контактам, достигнув основания кристалла.
Нити света внутри минерала вспыхнули ярче, разрастаясь на мгновение сложным, живым узором... и тут же, резко, схлопнулись, выбросив короткий, жёсткий импульс энергии обратно в схему. Плата под ним коротко пискнула.
А кожа на её ладони уже была гладкой. Целой.
Мария медленно моргнула. Ещё одна тончайшая сеточка капилляров в глазах не выдержала, окрашивая зрение в лёгкий багровый туман. Боль... боль она почти не чувствовала. Она притупилась, стала далёким, почти абстрактным сигналом.
Но её начало покидать кое-что куда более важное. Чувство. Любое.
С каждым новым циклом «разрез-регенерация» внутри нарастала оглушающая, ледяная пустота. Равнодушие, проникающее в самую сердцевину.
«Света смогла... — упрямо билась в сознании мысль, словно пытаясь пробить эту стену. — Света вложила в Кешу часть себя. Он научился... понимать шутки. Сопереживать. А я... я должна вложить в этот камень знание. Должна научить его лечить. Восстанавливать других. Не просто отдавать энергию. Понимать жизнь.»
Она скрючила пальцы, впиваясь взглядом в колючие, холодные грани кристалла. Её алые радужки, казалось, горели в полумраке.
— Ты не должен просто... отталкивать, — её голос снова сорвался, стал тише, пока она с дрожью в пальцах вбивала в терминал новые строки кода, пытаясь переписать базовый алгоритм схемы. — Пойми... что такое восстановление. Что такое... целостность. Боль. И её... отсутствие.
Порез.
Порез.
Порез.
Яркие синие всплески внутри кристалла, похожие на молнии в миниатюрной буре.
Мгновенное, беззвучное заживление плоти.
Нарастающее, всепоглощающее онемение души.
Брови Маши дёрнулись — слабый, почти атрофировавшийся рефлекс, эхо того времени, когда она, маленькая, могла расплакаться, случайно раздавив на тропинке кузнечика.
Сейчас... сейчас бы она его и не заметила.
Резкий, пронзительный писк терминала на краю столешницы разрезал тишину. Зелёный индикатор входящего вызова ядовито подмигнул в полумраке.
Она моргнула дважды, заставляя мозг переключиться с одного интерфейса на другой, и поднесла трубку к уху, не отрывая взгляда от кристалла.
— Товарищ Яцева... — голос помощника с другого конца прозвучал неестественно громко в гробовой тишине лаборатории.
— Что? — её собственный голос был сухим и грубым, словно горло изнутри выстлали наждачной бумагой.
— Волков... — на той стороне слышно было, как он сглатывает. — Сергей Иосифович выезжает к нам. В Голицыно-2. Персонал уже уведомлён. Должен прибыть к вечеру, на встречу с товарищем Игатовой.
Маша выпрямилась на стуле, будто её ударили током по позвоночнику. На секунду в её глазах, сквозь багровую пелену усталости, мелькнуло нечто острое и живое — не страх, нет. Скорее, память о нём. О том, что такое — чувствовать.
Кристалл Сребро на столе отозвался немедленно: его ровное голубое свечение дрогнуло, вспыхнуло более насыщенным, почти тревожным оттенком.
Она медленно, с ощутимым усилием воли, опустила дрожащую руку на стол, разжимая пальцы. Окровавленное лезвие скальпеля с глухим лязгом упало на металлическую столешницу.
— А более... подробно? — выдавила она, заставляя слова выходить ровно.
— Это всё, что сообщили из аппарата. Вроде как... у него есть для нас новая задача.
Мария перевела взгляд с кристалла на свои руки — бледные, в сеточке старых и новых, бесследно заживающих царапин. Потом обратно — на синеву внутри камня, которая так и не желала подчиняться её воле.
— Задача... — прошептала она, и уголок её губ дёрнулся в странной, нечитаемой гримасе — не в улыбке. В лицевой судороге, последнем отголоске уходящей эмоции.
Лампы над головой, как живые, мигнули раз, другой, на мгновение погрузив лабораторию в почти полную тьму.
Её сердце, заглушённое часами экспериментов, едва слышно ёкнуло в ответ.
Она встала, и пол под ногами на мгновение поплыл, закружился. Пришлось ухватиться за край стола.
Грудь сдавило тугим, холодным обручем.
Голова стала невесомой... пустой.
— Я... свяжусь с Настей. Ты передал секретарю, что Игатова не на месте?
— Так точно. Но товарищ Волков... он настаивал на личном присутствии руководства сектора.
Маша прикрыла глаза ладонью, с силой сжимая виски, словно пытаясь физически удержать в голове то, что с каждым мгновением ускользало — тревогу, ответственность, саму необходимость что-то чувствовать.
— Я поняла. Ожидаем генсека, значит, — её голос прозвучал ровно, обретя призрак былой, стальной собранности.
Она отложила терминал, и вновь уставилась на кристалл.
Он продолжал светиться.
Голубым.
Ровным.
Упрямым.
Безучастным.
***
Варзуга, база ОПГ «Лезвие»
4 декабря 2074 года
18:14
Варзуга встретила его так, как и должна была встречать оплот одного из крупнейших бандформирований СОЗ — запахом старого, выдохшегося дизельного топлива, едкой гарью от сожжённой где-то на свалке электроники и горьковатым, щекочущим ноздри дымком жжёного пластика. Когда-то, на заре прошлого века, это был посёлок на сорок домов — аккуратных, деревянных, похожих на выстроенные в ряд спичечные коробки. Теперь их место заняли уродливые бетонные блоки, намертво сваренные между собой стальными рёбрами каркасов. Со стороны это напоминало скелет гигантского, доисторического зверя, который попытался зарыться в землю, да так и остался торчать на поверхности, обнажая свои ржавые кости.
Воздух был холодным и влажным, он впивался в лёгкие лезвиями ледяных игл. Николай шёл, вжав голову в плечи, его единственный живой глаз выхватывал из полумрака детали: вот у стены грудится группа греблинов, их болотная кожа сливается с цветом ржавого металла; чуть дальше ворк с окровавленным топором на плече что-то сипло кричит своему напарнику. Повсюду — следы недавних стычек: свежие вмятины на броне, чёрные подпалины от взрывов, тёмные, плохо отмытые пятна на бетоне.
На входе в лагерь возвышалась импровизированная вышка из сваренных вместе стальных балок. На ней — два крупнокалиберных пулемёта, стволы которых медленно и плавно поворачивались, сканируя подступы. Чуть ниже, на проржавевшем стальном щите, кто-то вывел неровными, кривыми буквами предупреждение:
«НЕ ЛЕЗЬ — УБЬЁТ. ЕСЛИ ПОВЕЗЁТ — СРАЗУ»
Николай уже сделал шаг вперёд, как вдруг его взгляд зацепился за странное движение слева, у основания мощного прожектора. Воздух там колыхнулся, заклубился — не как от жары, а словно сама реальность истончилась, породив нечто полупрозрачное, едва осязаемое. В его сознании, минуя уши, прозвучал голос — чужой, холодный и безэмоциональный, как скрежет металла по стеклу.
...ты здесь... снова...
Острая, жгучая боль, точная и быстрая, как удар раскалённой иглы, вонзилась Николаю в висок. Он инстинктивно зажмурил единственный глаз, с силой прижав ладонь к лицу. Дух. Разумный призрак или тот, другой тип — тот, что живёт лишь рефлексом, жаждой ломать и крушить чужие умы? Он не стал выяснять. Смотреть было опасно.
— Коль? Чёрт возьми, это ты?
Тяжёлый, гулкий бас, знакомый до боли, обрушился на него, словно удар кувалды по наковальне. Из тени, отбрасываемой бетонным блоком, выдвинулась массивная фигура. Рог. Ворк под два метра ростом, с кожей цвета потрескавшегося старого кирпича, испещрённой сетью белёсых, грубых шрамов. Один его глаз отсутствовал — на его месте тускло поблёскивал грубый, кустарно вживлённый инфракрасный сенсор, прошитый проводами прямо в плоть. На его широких, покрытых трещинами губах играла усмешка — в ней было больше старого, почти забытого привета, чем настоящей угрозы.
— Давненько не виделись, огрызок, — ворк качнул своей мощной, шипастой головой. — Уж думал, тебя того... в землю упрятали.
— Было близко, — Николай криво улыбнулся, чувствуя, как подступает знакомая усталость. — Но я же у тебя учился, Рог. Как выживать.
Ворк фыркнул, и этот звук напоминал скрежет тормозов грузовика. Он шагнул вперёд и хлопнул Николая по плечу с такой силой, что тот едва устоял на ногах.
— Ну? Где твоя язва? — спросил Рог с нарочитой ленцой, но в его единственном живом глазу мелькнула неподдельная тревога. — Сеструха эта... вечно везде суётся... как её... Таня? Куда пропала?
Николай опустил взгляд, его пальцы непроизвольно сжались. Шрамы на лице и руках заныли тупой, назойливой болью — вечным напоминанием.
— Поссорились, — коротко бросил он, не в силах выдать больше.
Рог прищурился, его инфракрасный сенсор чуть повернулся, словно пытаясь просканировать ложь. Губы сжались в тонкую, недовольную линию.
— Жива? — прорычал он после паузы, в которой повисли невысказанные вопросы.
— Жива, — тихо, но твёрдо ответил Коля.
Несколько секунд Рог молча изучал его, будто пытался прочесть правду между строк, сквозь слои грязи, усталости и старых обид. Наконец, он шумно, по-звериному выдохнул.
— Ладно. Если жива — найдётся. Она же крепкая, как гвоздь в бетоне. В вас, Игатовых, это... от отца.
Они двинулись вглубь лагеря. Гул генераторов, стук молотков по металлу, резкие запахи машинного масла, остывающей сварки и свежей крови — всё это смешалось в один оглушительный, хаотичный симфонический ад. У греблинских мастерских искры от болгарок били в глаза фонтанами: одни перепаивали старый, видавший виды экзоскелет, другие точили орудия — мачете размером с весло, зубастые пилы, крючья. На крышах бетонных укрытий маячили часовые — иногда люди, иногда мутанты, а иногда и нечто, что с трудом поддавалось определению.
Но хуже всего были тени. Бесформенные, скользящие у самой границы зрения, растворяющиеся при попытке взглянуть прямо. Николай чувствовал их присутствие кожей — каждый раз, когда взгляд пытался поймать движение, в висках раскалывалась новая волна мигрени.
Рог, шагая рядом, говорил дальше, понизив голос до хриплого, доверительного шёпота:
— Выглядишь так, будто снова полез куда не надо. И не просто так. У тебя в глазах тот самый огонёк. Тот, что до добра не доводит.
— Видел уже тех, что бредут через Зону? — начал Николай, с трудом подбирая слова. — Движутся в одном направлении. Словно мухи на мёд.
— Мухи не на мёд слетаются, — бесстрастно, без единой ноты удивления, закончил за него ворк. — К «Полюсу» они плетутся.
Николай кивнул.
— Видел, значит.
— Где-то с пяток скосить успели, когда первая толпа пошла, — Рог глухо, словно под землёй, хмыкнул. — А остальным - хоть бы хны. Как плелись так и плетутся — он замолчал, поднеся к своему механическому глазу руку с короткими, когтистыми пальцами. — Культисты, мать их... Совсем уже с катушек съехали.
Они остановились у массивной, видавшей виды стальной двери, испещрённой вмятинами, царапинами и тёмными, застарелыми следами, похожими на отпечатки когтей.
— У тебя же есть связи. Мне нужен транспорт, — проговорил Николай, и в его голосе впервые зазвучала отчаянная, почти животная напряжённость. — Не пешком же мне по этим болотам тащиться... А тащиться надо.
— Слышал, они вообще без еды идут. И без тепла, — Рог сплюнул густой, тёмной слюной на бетон. — Стали удобрением для ихней Астаротши.
Он внезапно ткнул толстым, шершавым пальцем Николаю в грудь, прямо над сердцем.
— А нахрена тебе переться за ними?
— Заказ. Да и... Понять хочу, что происходит.
Ворк тяжко вздохнул, и его могучие плечи опустились. Он распахнул дверь — и на Николая обрушилась стена звука: оглушительный, тяжёлый, металлический гул барной музыки, смешанный с гомоном голосов, звоном стекла и скрежетом. Этот шум смывал мысли, как волна смывает следы на песке.
— Я поговорю с Ним, — сказал Рог и, впервые за всё время, отступил на шаг назад — древний, негласный знак уважения, граничащего со страхом. — Ты много для наших дел делал. Бесплатно. Не за деньги, не за славу. Так что... может, дадут тебе эту чёртову машину.
Он задержал на Николае тяжёлый, изучающий взгляд.
— Только... чур, не распространяйся. А то репутацию испортишь нам. — Рог, чуть заметно, ухмыльнулся, — Мы тут жестокие уроды, помни. Милосердие — не наш конёк.
Коля фыркнул, но на этот раз в уголках его губ не дрогнуло ни единой мышцы.
— Ясно.
— Потрать пару сотен в баре, — ворк снова хлопнул его по плечу, на сей раз уже не так сильно. — Поспи пару ночей в казарме. А там — глядишь, и транспорт подтянем. И, Коль...
Николай, уже собравшийся войти в бар, обернулся. В его единственном глазу читалась усталость, вымотавшая до дна.
— За сестрой... присмотри, когда найдёшь, — прорычал Рог, и в его голосе прорвалось что-то неуловимо тёплое, спрятанное под слоями грубости и цинизма. — Она же... семья. Последняя. Услышал меня?
Слова застряли в горле у Николая, превратившись в тот самый плотный, невысказанный ком. Он не мог ответить. Не мог обещать.
Он лишь кивнул, медленно и тяжело.
Рог развернулся и ушёл, его массивная фигура быстро растворилась в клубах сизого дыма и гуле музыки.
А Николай остался стоять в дверях бара. В его висках тихо, но настойчиво ныло — словно кто-то незримый, древний и могущественный наблюдал за ним из-за стены, не нуждаясь в глазах или ушах.
...ты обретаешь... смысл... я... помогу...
Тень, тёплая и живая, скользнула у самой границы зрения, едва не касаясь его плеча. Николай замер, но не повернул голову. Он знал, что это лишь начало.
Он уже понимал: встреча с Духом, тем, что правил «Лезвием» из теней, была неминуема.