Полюс - 1

Голицыно-2

2 декабря 2074 года

16:37

Татьяна Вихрова вышла из такси у подножия стального Левиафана. Ворота КПрП были не просто инженерным сооружением, а воплощением мощи «Сферы»: двадцатиметровые створки из матовой балтийской стали, в которые были вмурованы жилы мерцающих неоново-голубых рубиновых линий. Они возносились в промозглое небо, словно врата в техногенный ад, отбрасывая на мокрый асфальт длинные, искажённые тени. За ними, в полукилометре, высился стеклянно-бетонный кокон главного здания НИИ, где отражения вечного неона Москвы плавились на его гранях, словно слёзы на лице гиганта.

Воздух гудел от низкочастотного шума подавителей связи и невидимых сканеров. Холод, подлый и влажный, впивался в кожу сквозь тонкую ткань балахона, цеплялся за рёбра стальными когтями. Таня стояла не двигаясь, вжав голову в плечи, чувствуя, как нервы натягиваются в ней, как струны, готовые лопнуть от ноты сомнения.

Кристаллы Сребро на её предплечьях, обычно отзывавшиеся лёгким, ядовито-зелёным свечением, были тусклы и молчаливы, как потухшие угли. Они исчерпали заряд в её бесконечных попытках взломать терминал Коли. На одних ресурсах тела, на чистой воле, она не удержит маскировку дольше пятнадцати минут. Пятнадцать минут против всей многослойной обороны «Прометея». Это было самоубийством.

И потому, глядя на высящиеся ворота, на бездушные окуляры охранных турелей, плавно поворачивающиеся на шипящих гидравлических приводах, Таня впервые за долгие годы позволила себе признать горькую и унизительную правду: она не уверена, что справится. Не потому что слаба, а потому что система здесь была идеальна, выверена и безжалостна.

Пальцы в кармане балахона судорожно сжали маленький, сморщенный предмет. Огрызок. Когда-то — яблоко, купленное Колей. Теперь — обугленный, чёрный, как кусок антрацита, реликт из другого времени. Напоминание о том, что даже самые прочные связи, скреплённые не кровью, а доверием, в её мире имели свойство обращаться в прах.

Над головой с воющим рёвом пронёсся аэромобиль патрульной службы «Прометея». Его фары-кинжалы прочертили в сыром воздухе два ослепительных белых клинка, на миг высветив её одинокую фигуру и отразившись в полированной стали ворот. Таня инстинктивно вжалась в тень, сердце на секунду замерло, а затем забилось с такой силой, что отдалось болью в висках.

Ей было страшно.

Но это был не страх перед задержанием, не страх перед пытками или быстрой смертью. Это был куда более коварный, разъедающий душу страх — страх остаться неуслышанной. Страх, что её слова, её отчаянная правда, разобьются о броню бюрократии, цинизма и старых обид. Что на неё посмотрят как на предательницу, как на сумасшедшую, и отправят в камеру или морг, даже не вникнув в суть. И именно это осознание, эта леденящая душу перспектива оказаться не нужной никому в момент наивысшего отчаяния, кольнула острее, чем любой холод.

«Если не они — то кто?» — пронеслось в голове, беспомощно и безысходно. И тут же, словно спасательный круг, брошенный из глубины памяти, всплыло имя. Тихий, тёплый огонёк в кромешной тьме её настоящего.

Карина.

Женщина, которая знала её ребёнком. Которая видела их всех — и Настю, и Колю, и её — не солдатами или террористами, а просто детьми. Карина, которой она верила, даже когда та стала для всего Союза призрачной «хозяйкой Древа». Карина хотя бы выслушает. Из уважения к прошлому. Из простого человеческого любопытства. А там... там, возможно, и поможет. Далёкий, почти призрачный шанс, но единственный.

Таня с усилием, будто двигая каменную глыбу, достала из внутреннего кармана терминал Коли. Тяжёлый, с обугленным краем и паутиной трещин на экране, он был таким же израненным, как и они сами. На холодном, мерцающем свете дисплея замелькали контакты — список призраков: старые имена, мёртвые номера, шифры, потерявшие актуальность.

Она провела дрожащим пальцем по списку, задержавшись на одном-единственном имени. На том, кому никогда бы не позвонила, если бы у неё оставалась хоть капля гордости или хоть тень другого выхода.

Но выбора больше не было. Гордость оказалась роскошью, которую она не могла себе позволить. Ради шанса вытащить брата из пропасти, в которую сама же его и толкнула.

***

‎Небо висело над вымершей трассой низко-низко, серое, рваное, словно грязная вата, пропитанная машинным маслом. Таксист, угрюмый мужик с аугментированной челюстью, до последнего молчавший всю дорогу, высадил Таню у съезда, бурча себе под нос что-то невнятное про «странных пассажиров и их чёртову конспирацию». Сверху непрерывно сеял вязкий, назойливый дождь, пахнущий озоном, выхлопами и тоской. За солидную доплату он согласился довезти её до этого отринутого всеми цифровыми Богами места, но даже щедрая оплата не избавила от ощущения, что водитель всю дорогу старался не встречаться с её взглядом в зеркале заднего вида, будто боялся увидеть в её глазах то, что могло бы его сжечь.

Таня стояла у размытой обочины, вглядываясь в пелену тумана, пока её не пронзил знакомый, надрывный гул, от которого задрожала земля под ногами.

Из-за рваных облаков, словно призрак былых войн, прорезался неуклюжий, но грозный силуэт.

АН-19. Старый, весь в заплатах и подтёках окислов, но живой, яростно живой. Он снижался прямо на заброшенное шоссе, с хриплым рёвом протестующих двигателей и дрожью, которая, казалось, вот-вот разберет его по швам.

— Он и вправду прилетел... — выдохнула она, и в груди что-то ёкнуло — смесь неверия и той самой хрупкой надежды.

И она рванула навстречу.

Двигатели завыли на последнем издыхании, ветер, поднятый винтами, ударил в лицо, срывая капюшон и зашвыряя мокрые пряди волос в глаза. Самолёт, вопреки всем ожиданиям, коснулся потрёпанного асфальта с потрясающей, почти бережной мягкостью — будто старик, вспоминающий давно забытую грацию. Он проскользил несколько метров и замер поскрипывая раскалённым металлом, вросший в землю посреди пустынной трассы.

Военные модификации работали как часы даже будучи вварены в такую развалюху.

Когда Таня, спотыкаясь, подбежала ближе, бортовой люк с протяжным, скрежещущим звуком отъехал в сторону.

На трапе, освещённый аварийной краснотой кабины, стоял он. Степаныч.

Его лицо было картой всех фронтов и всех штормов, но в колючих, подслеповатых глазах тлела та самая, неизменная искра — смесь недоверия, удивления и какой-то едва уловимой, почти отеческой теплоты.

— Вот уж от кого звонка-то не ждал, молодуха! — его голос прозвучал как скрежет гравия по металлу, но в нём слышалась привычная ухмылка. — Соскучилась по моим байкам? Иль просто жизнь свою скучной нашла?

Таня, задыхаясь после бега, с сердцем, колотившимся как загнанная птица, лишь усмехнулась в ответ — коротко, вымученно, но на мгновение в её потухшем взгляде мелькнул огонёк.

Ветер трепал подол её балахона, и где-то глубоко внутри, под пластами усталости, страха и отчаяния, шевельнулось что-то тёплое и почти забытое. Слабая, хрупкая, но — надежда.

***

Кольская Санитарно-Охранная Зона

2 декабря 2074 года

18:12

‎БМП-Д «Вепрь» шла из последних сил, вырываясь из цепких объятий исковерканного ландшафта. Гусеницы с рёвом рвали вязкую, неестественно чёрную глину, хлюпали в заполненных дождевой водой воронках, обдавая бронированные борта жидкой грязью. На пронизывающем ветре эта грязь почти мгновенно смерзалась в бурую, шершавую корку, делая машину похожей на доисторического ящера, выползшего из-под земли.

Колонна растянулась в строю — пять стальных громадин, выкрашенных в тот самый «защитный» зелёный, что за десятилетия выцвел под кислотными дождями СОЗ до цвета болотной тины и старой плесени. Они ползли по бывшему шоссе, теперь больше напоминавшему развороченное артобстрелом кладбище асфальта.

В средней машине, в душной, пропитанной металлом и страхом утробе, сидела Настя. Зажатая между ящиками со штабным оборудованием, пахнущими старым пластиком, и бойцами, от которых несло потом, оружейной смазкой и дешёвым синтетическим кофе. Металл пола жил своей жизнью, вибрируя и подрагивая, передавая внутрь каждый скрежет гусениц, каждый удар о скрытую под грязью плиту. Это было похоже на мерцающее, стальное дыхание самого чудовища, в чьё чрево они добровольно погружались.

Голоса в салоне прорывались сквозь оглушительный гул двигателя и лязг бронеплит, как сквозь толщу воды.

— Да брехня это всё, — сиплый голос справа, принадлежавший старому служаке с шрамом через бровь, был полон скепсиса. — Этот их ворк-бухгалтер, что мы в Валдае взяли, просто обоссался со страху. Врал, как дышал, чтоб шкуру спасти. Знаем мы этих «сознательных».

— Ага, — отозвался молодой парень, нервно теребящий затвор своего автомата, — а спутники слепые, значит? Ведут они группу мудаков этих, и бац! Пропали они. Куда? На пердильной тяге в космос?

— Да я тебе говорю, бред сивой кобылы! — старший повысил голос, перекрывая грохот. — Они не могли в тех тоннелях закрепиться! Там же плесень мутировавшая всё пожрала, фильтры за час забиваются этой дрянью, а они, выходит, будто новый подземный рай там построили, с вентиляцией и освещением! Сказки!

— Может, и построили, — вклинился третий, техник с лицом, испачканным машинным маслом, — а ты думал, куда наши разведдроны без следа пропадают? Не просто же так их там сбивают.

— Культисты, мать их... — кто-то буркнул вполголоса, и разговор на мгновение стих, утонув в монотонном рёве двигателя, будто само упоминание Астарот накладывало табу.

Настя слушала, не подавая вида. Для неё эти голоса были лишь частью общего гула — фоновым шумом, белым шумом страха и незнания. Он смешивался со скрежетом брони, создавая тот самый, машинный язык войны, на котором она говорила с детства. Но слова «культисты» и «тоннели» падали не в уши, а прямиком в солнечное сплетение, отдаваясь тупой, знакомой тяжестью. Тяжестью невыученных уроков и недооценённого противника.

БМП вдруг накренилась и с силой тряхнула, подбросив всех на сиденьях. С потолка, обитого звукопоглощающей пеной, сорвалась капля маслянистого конденсата и приземлилась на рукав тактического комбеза Насти, оставив жирное, мутное пятно.

— Да что эти олени тут жрут?! — рявкнул механик-водитель, его голос, искажённый вокадером шлема, прозвучал оглушительно в салоне. — Через бетонные стены мягче проходишь, чем их туши!

Голос был полон раздражения, но в этом раздражении была жизнь — простая, человеческая реакция на дискомфорт. И Настя на миг почувствовала что-то вроде ностальгической улыбки, которая так и не коснулась губ. Просто уголок рта дрогнул.

Вояки, сидевшие рядом, не смотрели на неё прямо. Не то чтобы избегали — скорее, их взгляд скользил по ней с тем же осторожным, выверенным напряжением, что и по новому, незнакомому образцу оружия с неразведённым предохранителем. В их глазах читалось уважение, переплетённое с первобытным страхом. Они видели не женщину, не офицера — они видели легенду, ходячее оружие, «Демона». И они инстинктивно держали дистанцию, как от источника радиации.

«Все мы изменились, — холодной, отстранённой мыслью пронеслось у неё в голове. — Просто кто-то... чуть больше других. И это "чуть" превращает тебя в монстра в глазах тех, кто ещё помнит, каково это — быть просто человеком.»

И лишь один человек в этом стальном гробу держался с ней по-прежнему. По-старому. Сержант Корнев.

Славка сидел напротив, развалившись, опершись спиной о вибрирующую стенку, и смотрел на неё своим неизменным, уставшим, но тёплым ухмылом. Той самой ухмылкой, что могла означать что угодно — от «привет» до «всё пропало, но давай хоть посмеёмся».

Именно он когда-то, по-пьяни, признался, что это он впустил Свету в тир и сунул ей в руки ту самую «Грозу-4», «чтобы девчонка не пропала в тени, пока ты её от всего света прячешь». Настя не злилась. Слишком поздно было злиться на правду, как бы горька она ни была.

— Не накручивай себя, Насть, — тихо сказал он, чуть касаясь её бронированного наколенника своим сапогом.

Настя медленно повернула к нему голову. В тусклом, мерцающем свете аварийных ламп, в этой давящей тесноте, все лица вокруг казались слепками из одного и того же серого, усталого теста. Безликими. Но его глаза — всегда были живыми. В них всё ещё оставалось что-то человеческое.

— Что такое кучка фанатиков против Игатовой, а? — попытался он подбодрить, растягивая губы в знакомой, чуть кривой улыбке.

Она выдавила в ответ нечто, отдалённо напоминающее улыбку — тонкую, вымученную, скорее гримасу, полную усталости.

— Спасибо, Слав, — её голос прозвучал тише гула машины, но он услышал. — Но я не за себя боюсь.

Он хотел было спросить — за кого же, если не за себя? Но вопрос застрял у него в горле, когда он проследил за её взглядом.

Настя медленно, почти невесомо, провела глазами по салону. Её взгляд, обычно острый как лезвие, смягчился на мгновение, задержавшись на каждом лице, освещённом мерцающим светом. На молодом солдате, который пытался скрыть дрожь в руках, сжимающих автомат. На старом служаке с шрамом, чьё упрямство не могло скрыть тени усталости в глазах. На технике, чьё испачканное маслом лицо было маской сосредоточения поверх того же самого, животного страха.

Она смотрела на них не как командир на подчинённых, и уж тем более не как «Демон» на статистов. Она смотрела на них с той же тяжелой, холодной нежностью, с какой смотрела когда-то на списки новобранцев перед их первым боем. Списки, в которых после каждой операции приходилось вычёркивать фамилии.

Её страх был не за себя.

Её страх был за них. За этих замызганных, напуганных, но всё ещё живых людей, которых она вела в самое пекло. За тех, чьи имена и лица она, вопреки всей своей броне и репутации, запоминала. За ответственность, которая давила на плечи тяжёлее любой брони.

Он видел, как её пальцы непроизвольно сжались, будто пытаясь ухватить невидимые нити их судеб, чтобы не дать им оборваться в грядущем хаосе. Она боялась не смерти. Она боялась очередных похоронок, которые кому-то придётся писать. Боялась пустых мест в столовой и приглушённых разговоров в казармах. Боялась цены, которую заплатят эти люди за её приказы.

БМП снова дёрнулась, и в салоне на секунду аварийно мигнул свет, выхватив из полумрака её лицо — не каменную маску легенды, а усталое, напряжённое лицо человека, несущего на себе груз, неподъёмный для других.

Когда свет вернулся, маска была на месте.

Колонна, не сбавляя темпа, продолжала свой путь. В самое сердце тьмы. И Корнев видел, как Настя снова прячет свой страх глубоко внутрь, превращаясь в тот самый несгибаемый стержень, за который они все сейчас цеплялись. Она вела их в ад, и её величайшим страхом было не сгореть там самой, а не суметь вывести оттуда их.

***

Москва, частный клуб «Вертикаль»

3 декабря 2074 года

20:10

Воздух в звукоизолированном кабинете был густым и сладким — пахло дорогим сигарным дымом, кожей кресел и едва уловимым ароматом коньяка, что, будто, впитался в стены за годы подобных встреч.

Анатолий Жарков, откинувшись на спинку кресла, смотрел в окно на огни ночной Москвы, но не видел их. Его толстые пальцы барабанили по полированной поверхности красного дерева.

— Пять процентов, Петя, — выдохнул он, и в его голосе звучало неподдельное страдание. — Пять целых процентов к концу года. Снизить. Не «заморозить рост», не «оптимизировать», а — снизить. У меня советы директоров с ума сходят. Акционеры... — он махнул рукой, словно отмахиваясь от роя ос.

Пётр Утробов, сидевший напротив, нервно поправлял манжет дорогой рубашки. Его обычно спокойное, сытое лицо было испещрено морщинами недовольства.

— Молчи, Толь. У меня ревизоры из минфина уже вторую неделю сидят, как репей в штанах! Ищут мои «операционные издержки». Каждую копейку за проводку смотрят. После его выступления на совете... — Утробов кивком обозначил невидимого «его», и оба поняли, что речь о Волкове, — ...все вдруг вспомнили про экономическую дисциплину. Будто мы не кормим половину бюджета этой самой энергией!

— Он играет в свою игру, — проворчал Жарков. — Молодой, амбициозный. Думает, что можно управлять страной, как ротой солдат. Не понимает, что есть... системные ограничения. — Он произнёс это слово с особым отвращением, будто речь шла о чём-то грязном и неудобном.

— Системные ограничения... — Утробов горько усмехнулся. — Это ты про наши бонусы за выполнение квартального плана по энергоэкспорту в Азию так деликатно выражаешься? Или про «премии за риск» при транспортировке через зоны нестабильности, которые почему-то всегда совпадают с курортами, где отдыхают члены правления?

Жарков бросил на него тяжёлый взгляд, но не стал отрицать. Незачем. Они были в одной лодке, и эта лодка давала течь по приказу капитана.

— Нужны новые... источники компенсации, — тихо, почти вкрадчиво, произнёс Жарков, переходя к сути. — Пока мы тут пляшем под его дудку и отчитываемся за каждую потраченную спичку, другие начинают делить пирог.

Утробов насторожился.

— Какие ещё источники?

— Неделю назад ко мне приходила... делегация. Небольшая. Одна женщина, если быть точным. Представлялась Боровой. — Жарков поморщился, пытаясь вспомнить. — Фамилия ничего не говорит, но вот лицо... чёрт, лицо смутно знакомое. Где-то я её мог видеть? Чёрные волосы, ярко-красные пряди... Бросается в глаза. Но вспомнить не могу.

— И что хотела эта... Борова? — поинтересовался Утробов, в его глазах зажёгся деловой, жадный огонёк.

— Представляет корпорацию. «БиоХим». Слышал о такой?

Утробов покачал головой.

— Не-а. Фармацевтика? Их как грибов после дождя.

— Так-то так, — согласился Жарков. — Но эта — особенная. У них, по словам этой Боровой, прорывная технология. На основе биоматериалов из СОЗ. Не просто мутировавшая плесень, а что-то серьёзное. Настолько серьёзное, что их главный инвестор, так и не добился я от неё кто именно, готов на беспрецедентный шаг — открыть филиалы одновременно в Европе, Америке, Азии, Африке и, даже, Австралии. Единая сеть. Глобальный старт.

— Рискованно, — тут же отозвался Утробов, но в его голосе слышалось не осуждение, а расчёт. — Очень рискованно. Если провалятся...

— Если провалятся, инвестор потеряет деньги. Но если нет... — Жарков многозначительно посмотрел на собеседника. — Они становятся новым игроком на мировом рынке. И им нужен плацдарм. Не просто точка сбыта, а... исследовательский центр. Прямо у источника сырья. В Ленинграде.

Утробов присвистнул, но тихо, почти про себя.

— Прямой доступ к СОЗ... Это им на руку. Очень на руку. И что, они хотят, чтобы мы... продавили Волкова на одобрение? Нам-то что с этого?

— Они предлагают... очень щедрые условия сотрудничества, — Жарков произнёс это с придыханием, и Утробов понял: «щедрые» означало откаты такого масштаба, что их внуки могли бы не работать. — Финансовые гарантии, инвестиции в смежные проекты, премии за содействие... Всё, как мы любим. Без лишнего шума.

Оба замолчали, оценивая ситуацию. Соблазн был колоссальным. Но и препятствие — в лице Волкова — казалось непреодолимым.

— Он не одобрит, — с горькой уверенностью констатировал Утробов. — Сейчас, после этого теракта, после всей его риторики про «удушение угрозы» и «бдительность»? Он даже слушать не станет про какую-то западную контору с доступом к Зоне. Он в них НАТОвских шпионов увидит.

— Значит, нужно, чтобы он не мог не одобрить, — тихо, но с железной ноткой в голосе сказал Жарков. — Нужно представить это не как уступку, а как... стратегическую необходимость. Как единственный способ получить доступ к их технологиям. Создать ему такие условия, где отказ будет стоить дороже согласия.

— Это опасно, Толя, — предупредил Утробов, но в его глазах уже горел азарт. — Очень опасно. Играть с ним в такие игры...

— А тебя, значит, устраивает улыбаться и его плевки с лица утирать, да? — парировал Жарков. — Мы выполняем его приказы. Снижаем цены, усиливаем патрули, терпим убытки. Но даже солдату нужно платить жалование. А мы... мы не солдаты. Мы — управляющие.

Он отхлебнул из бокала, который официант поставил перед ним ещё в начале разговора.

— Эта Борова... — снова начал Жарков, возвращаясь к началу. — Я уверен, я её где-то видел. Не в деловой обстановке. И не здесь... Где-то... на периферии. Давно...

— Может, она раньше в другой корпорации работала? — предположил Утробов.

— Возможно... — Жарков отставил бокал. — Но это неважно. Важно её предложение. И то, что мы сможем на нём заработать. Всем остальным... пусть Волков занимается. А мы позаботимся о том, чтобы у нас были средства пережить его «реформы».

Они обменялись взглядами — коротким, полным понимания. Игра началась. Теперь предстояло найти слабое место в броне Волкова и аккуратно, без лишнего шума, вставить в него клин, который откроет дорогу «БиоХим». И их собственным, сильно пострадавшим от «дисциплины», счетам.