ГЛАВА 7
Ленинград, набережная Невы
31 октября 2074 года
18:55
Вечерний туман, рождённый в объятиях Невы и СОЗ, стелился по граниту набережной, закручиваясь воронками у дренажных стоков. Он скрывал упадок, но был бессилен против ядовитого свечения неона.
Напротив мрачной цитадели «Сферы», по стене хрущёвки, обросшей неоновыми панелями, ползла рекламная голограмма:
«ТВОЁ ТЕЛО — ТВОЙ КАПИТАЛ. Инженеры „Технопрогресса" готовы его приумножить!»
Под слоганом улыбался мужчина с металлическими руками, сгибавший стальную балку.
Рядом, на торце разбомбленной в прошлые волнения сталинки, мерцала агитка постарше:
«УВЕЛИЧЬ СВОЮ ПРОИЗВОДИТЕЛЬНОСТЬ ДЛЯ ПРОЦВЕТАНИЯ СОЮЗА! Пройди аугментацию по льготному тарифу!»
Два мира — корпоративный шик и советский утопизм — вели вечный бой за души населения.
По ту сторону набережной, спеша по своим делам, мелькали одинокие фигуры в прорезиненных плащах: одни торопились домой, другие — на ночную смену. Где-то вдалеке слышался смех пары подростков, рискнувших пробежаться под холодным дождём.
Николай Вихров стоял в тени аварийного выступа. Его глаз, привыкший к мраку, был неподвижен. Он не щурился от навязчивого сияния — он игнорировал его, фильтруя визуальный шум с точностью машины. Левая рука, с обугленной кожей, лежала на бетонном парапете, кончики пальцев едва ощутимо отстукивали отсчёт секунд.
— Смена через три минуты, — его голос прозвучал, как скрежет камня о камень — тихо, глухо, предназначенный только одному человеку. — Двое с крыши заходят через северный пост. Ещё двое выходят им на смену. Окно — четыре минуты.
Татьяна, прижавшись спиной к холодной стене аварийного выхода соседнего здания, ответила коротким щелчком языка. Её пальцы, быстрые и точные, нащупали в кармане балахона маленький вакуумный пакет. Она достала его, и в синеве неона сморщенный, побуревший огрызок яблока выглядел артефактом из умершей цивилизации.
— Всё равно не понимаю, зачем ты хранишь этот мусор, — не отрывая взгляда от главного входа, проворчал Коля.
— Это не мусор, — её голос был тише вечернего ветра, но твёрже гранита под ногами. Неподалёку проехал курьер на электробайке, шины которого с шипением рассекали лужи. Таня перекатывала пакет между пальцами. — Это косточка. Я хочу попробовать посадить её у Карины. Посмотрим, может, у неё получится вырастить что-то... живое.
— У Карины, — Николай язвительно фыркнул; звук был похож на выхлоп старого двигателя. — Которая держится на поставках «Прометея». Которая накормила двух изгоев, выслушала их историю... и которая в любой момент может сдать нас тем же «Демонам», стоит Насте Игатовой лишь нажать на неё.
— А может, и нет! — Таня резко повернула голову, и в её глазах, недавно пустых, теперь горел отражённый неон и что-то ещё — упрямый, яблочный огонёк украденной надежды. — Может, в этом мире есть кто-то, кому можно верить. Хоть кому-то, Коля! Другу, а не бандам торгашей, готовых вспороть глотку за лишнюю копейку.
Её голос стал тише:
— Она смотрела на нас не как на отбросы. А как на... семью. Как на людей.
Он не ответил. Единственный глаз сузился до щёлочки. Взгляд зафиксировал движение на набережной.
Три чёрных, угловатых вездехода «Урал-6378». Редкие прохожие на противоположном тротуаре невольно замедляли шаг, провожая взглядом мрачную процессию. Это зрелище выбивалось из привычного уклада вечера. На дверях автомобилей — знакомая до тошноты эмблема, будто выжженная на его сетчатке: стилизованная рука, сжимающая факел. «Прометей».
Николай и Татьяна переглянулись. В их взгляде мелькнула одна и та же, выточенная годами подполья мысль, прошитая стальными нитями инстинкта.
Информатор не врал. Данные должны быть в здании. И, возможно, именно за ними приехал этот кортеж.
Они не могли упустить шанс. Не сейчас. Даже если это обычная проверка руководства — рисковать нельзя.
— Данные Ковалевской... — прошептал Николай. В его сиплом голосе впервые зазвучало нечто, кроме спрессованной ярости. Жажда. Почти религиозный трепет. — Он говорил, что они изменят всё. Сделают Зону чистой. Люди смогут жить там, не боясь, что их дети сгинут в аномалии.
— Тогда он поможет избавиться от банд. От культа. Раз и навсегда, — Таня сжала вакуумный пакет. — Настоящий, безопасный дом для всех.
Кортеж, не спеша, скользнул в подземный въезд цитадели, как стальной змей в нору. Массивные ворота закрылись за ним с тихим, но окончательным шипением гидравлики.
Окно возможностей, которого они ждали сутки, захлопнулось. Медлить было нельзя.
— Пошли, — бросил Коля. Это было не слово — приказ.
Он уже отлипал от тени, его тело двигалось низко, стремительно, с хищной плавностью. Таня рванулась за ним, её каблуки лишь скользнули по бетону, прежде чем раствориться в темпе брата.
Они исчезали в тумане — два призрака, гонимые ветром перемен, который вот-вот должен был превратиться в ураган.
***
Лабораторный комплекс, НИИ «Сфера», Голицыно-2
30 октября 2074 года
15:41
Воздух медблока был пропитан стерильной горечью успокоительного. Света сидела на кушетке, прислонившись лбом к холодному стеклу окна. В её руках — разобранный карманный ЭВМ, её «Звезда-М». Пальцы, уже без дрожи, механически перебирали детали, заменяя разбитый в потасовке экран.
Дверь открылась без стука. На пороге стояла Настя. Не та, что ушла несколько часов назад — сгорбленная под тяжестью вины. Эта была выпрямлена стальным стержнем решимости. От неё исходила аура холодного спокойствия, как от оружия после чистки. Лишь тонкие, едва заметные следы запёкшейся крови в уголках глаз выдавали недавнюю цену этого спокойствия.
Света медленно подняла на неё взгляд. Пустота в её глазах отступила, сменившись сложной смесью страха, стыда и вопроса.
— Насть... — голос Светы сорвался на хриплый шёпот. Она сглотнула. — Спасибо тебе, что...
— Что не читаю нотаций? — губы Насти чуть дрогнули в улыбке, пока она закрывала за собой дверь. — Ты жива — вот что главное. И справилась с... этим.
Игатова подошла к сестре и села рядом. Её движение было лёгким, почти бесшумным.
— «Справилась»? — Света горько усмехнулась, глядя на свои руки. — Я их... я...
— Ты жива, — отрезала Настя. В её голосе не было ни осуждения, ни оправдания — лишь холодный расчёт. — Трое вооружённых отбросов против одной девушки. Статистика против тебя. Но в любом правиле бывают исключения, правда?
Она помолчала, давая словам осесть.
— Маша говорит, вы с ней куда-то собираетесь. В клуб.
Света кивнула, не в силах произнести ни слова.
— Хорошая идея. Тебе нельзя замыкаться. Нельзя этого бояться, — Настя положила свою руку поверх холодных пальцев сестры, сжимавших ЭВМ. Её прикосновение было твёрдым и тёплым. — То, что в тебе проснулось... это не проклятие, Свет. Это оружие. Очень опасное. И его нельзя оставлять без присмотра. Его нужно научиться контролировать.
— Я понимаю, но... как? — тихо спросила Света, поднимая испуганные глаза.
— Не бойся, — Настя не отвела взгляда. — Чтобы ты не натворила такого снова по незнанию, Маша начнёт твоё обучение. Но сначала ты должна отдохнуть. Выпустить пар. Почувствовать себя живой. Поняла меня?
Света снова кивнула — и в этот раз в её кивке было чуть больше уверенности.
— А ты? — спросила она, замечая в глазах сестры ту самую стальную решимость, которую раньше видела только перед самыми сложными операциями.
Настя глубоко вздохнула и отстранилась.
— А мне надо уехать.
— Куда? — в голосе Светы снова прозвучала тревога.
— В СОЗ. К Карине.
Света замерла. Карина — женщина, которая знала их деда. Которая, по слухам, знала всё.
— К ней? Но... зачем?
— Культ Астарот, — Настя встала. Её губы чуть скривились, когда она посмотрела в сторону, куда-то вдаль. — Мы бьёмся вслепую. А у неё... у неё есть доступ к информации, которой нет в наших базах данных. Она видит то, чего не видят наши спутники и агенты. Если кто и знает, где искать корни этой заразы — так это она.
Она сделала паузу, переведя взгляд на сестру.
— Я не могу доверить это кому-то другому. И я не могу ждать, пока они устроят следующий Сыктывкар. Я должна поговорить с ней. Лично.
— Ты... ты вернёшься? — в голосе Светы снова послышались нотки того потерянного ребёнка, каким она была утром.
Настя наклонилась и, к удивлению Светы, крепко обняла её. Это было жёсткое, почти солдатское объятие, но в нём чувствовалась вся невысказанная забота их трудных лет.
— Конечно, вернусь. А пока — ты здесь не одна. Маша тебе поможет. Доверься ей. Обещаешь?
— Обещаю, — прошептала Света в её плечо.
Настя отпустила её, развернулась и вышла из палаты, оглянувшись у самой двери и подмигнув сестре.
— Не переживай, Свет. Ты справишься. А мы поможем, — сказала она и вышла в коридор.
Света осталась сидеть, сжимая в руках «Звезду-М».
Страх никуда не ушёл. Но теперь у него появился опасный, вкрадчивый сосед — любопытство. Что ещё она может?
***
Ленинград, здание НИИ «Сфера»
31 октября 2074 года
19:07
Три чёрных вездехода с тихим гулом электродвигателей въехали в подземный паркинг, их шины бесшумно коснулись влажного бетона. Свет датчиков скользнул по затемнённым стёклам, выхватывая из полумрака замысловатые узоры на броне.
Дверь центрального вездехода с шипением отъехала в сторону. Первой на бетон ступила Элеонора. Её встретил тот же стерильный, вымороженный воздух, что и в Голицыно-2 — запах чистоты, которая воспринимала грязь как личное оскорбление.
Медная кожа лийки приглушённо отражала свет люминесцентных ламп, а белые волосы казались инородным телом в этой техногенной пустоте. Она расправила складки своего простого платья — тёмно-синего, почти монашеского покроя, — единственным украшением которого был маленький деревянный значок с узором, похожим на ветвь.
— Ждите здесь, — мягко, но не допускав возражений, сказала она лейтенанту, который уже сделал шаг, чтобы следовать за ней. — Мне нужно встретиться с ними наедине. Первый контакт должен быть без униформы.
Она не стала ждать ответа, направившись к лифту. Её шаги были бесшумными, но осанка — прямой и неуязвимой, как у посла, входящего на вражескую территорию.
Воздух в гостиной был густым от невысказанных слов. Десять детей — разного возраста и разной степени мутации — сидели за низкими столами, где остатки ужина, всё те же синтетические пайки, выглядели особенно уныло.
Дверь открылась беззвучно. В проёме возникла Элеонора. Она не сделала резких движений, давая им привыкнуть к своему присутствию. Её медная кожа и белые волосы, казалось, светились в тусклом свете, но выражение лица оставалось тёплым и открытым.
— Здравствуйте, — её голос прозвучал мягко, как шелест листьев. — Меня зовут Элеонора. Я здесь, чтобы поговорить. Если, конечно, вы не против.
Она медленно прошлась вдоль столов; её взгляд скользил по лицам, не требуя зрительного контакта — просто отмечая присутствие. Большинство детей опустили глаза. Один мальчик-греблин с перепончатыми пальцами судорожно сжал край стола.
— Как прошёл ваш день? — спросила она, останавливаясь по центру комнаты. — Удалось ли найти что-то интересное в этом большом, новом для вас здании?
В ответ — молчание. Затем тихий шёпот:
— Ничего... Всё как всегда.
Элеонора кивнула, как будто это был самый важный ответ в мире. Её взгляд упал на девочку, сидевшую чуть в стороне от всех, на подоконнике. Девочка-воркша, лет девяти, с багровой кожей и не по-детски напряжёнными плечами. Она смотрела в заоконную тьму, словно пыталась разглядеть в ней что-то очень далёкое.
Не говоря ни слова, Элеонора подошла и опустилась на пол рядом с подоконником, прислонившись спиной к стене. Она не смотрела на девочку — просто разделяла с ней пространство.
— Знаешь, — тихо начала Элеонора, глядя перед собой, — когда я была маленькой и попадала в новое место, я всегда искала самое тихое окно. Кажется, оттуда лучше всего думается.
Девочка не ответила, но Элеонора почувствовала, как её собственное сердцебиение замедлилось, подстраиваясь под тихий, почти неслышный ритм дыхания ребёнка. Она закрыла глаза, позволяя тишине стать мостом между ними.
— Иногда тишина — это единственное, что остаётся по-настоящему твоим, — произнесла она почти шёпотом. — Её никто не может отнять.
Прошла минута. Другая. Затем раздался тихий, сдавленный звук. Девочка повернула голову. По её щеке, оставляя светлый след на тёмно-багровой коже, медленно скатилась слеза.
— Они... они кричали, — прошептала она, и её голос дрожал. — А я не могла... не могла их спасти.
Элеонора медленно повернулась к ней. Её глаза, цвета морской волны, были полны бездонного понимания, в котором не было ни капли жалости — только признание общей боли.
— Ты выжила, — так же тихо сказала Элеонора. — И теперь твоя память о них — самое ценное, что у тебя есть. Они живут в тебе. Пока ты их помнишь, они не ушли до конца.
Она не стала обнимать девочку или пытаться её утешить. Просто протянула руку и мягко, почти невесомо, прикоснулась к её кулачку, сжатому в тугой комок.
— Меня зовут Ира, — выдохнула девочка, разжимая пальцы и позволяя ладони лечь в руку Элеоноры.
В углу комнаты один из мальчиков тихо всхлипнул. Лёд был сломан. Тишина в комнате из гнетущей стала терпимой, почти целительной.
Элеонора знала, что это лишь первый, самый робкий шаг. Но это был шаг вперёд. И пока она сидела на холодном полу, держа горячую ладонь маленькой Иры, она чувствовала, как тяжесть предстоящего разговора с сотрудниками «Сферы» отступает перед простой человеческой необходимостью — быть здесь и сейчас. Для них.