Мой защитник

(Предупреждение: цинизм, анализ, подавленные эмоции, принятие неизбежного)

Всё началось с того, что Джисон, вечный генератор хаоса в моей и без того структурированной жизни, позвонил мне посреди ночи с истерикой в голосе. «Минхо, тут… тут что-то не так. В кафе. Ты должен приехать». Приехал. Увидел его, этого… подростка. Ян Чонин. С виду — неоперившийся птенец с большими глазами и сладким коктейлем в руках. Но атмосфера вокруг него была иной. Воздух вибрировал, будто перед грозой. Он говорил с Джисоном о вещах, о которых не должен был знать. О схемах отмывания денег Чанбина через голландские игровые серверы. Смотрел прямо на меня, и в его взгляде читалась не детская наивность, а древняя, утомлённая всезнайка.

Это был первый красный флаг. Непредвиденная переменная. Сущность, не вписывающаяся ни в одну из моих аналитических моделей. Я приказал Джисону держаться подальше. Естественно, он не послушался.

Потом был тот вечер в клубе. Абсолютно идиотская затея, продиктованная накопленным стрессом после встречи с «подростком» и шокирующего зрелища того, как Хёнджин теряет голову из-за своего нового приобретения. Алкоголь, громкая музыка, Джисон в состоянии, близком к нервному срыву. И тот нелепый, пьяный, случайный поцелуй. Столкновение губ, пропахших текилой и паникой.

Боль пришла мгновенно. Острая, жгучая, как будто под кожу на запястье влили расплавленный свинец. Я закатал рукав. Моя метка, та самая, что всегда была просто частью ландшафта, знаком статуса, светилась. И её узор изменился. Усложнился. Вплелся в новый, зеркальный рисунок, который я тут же увидел на запястье Джисона.

Всё. Весь мой мир, выстроенный на логике, расчёте и контроле, рухнул в одно мгновение. Самая большая угроза моей эффективности, моему выживанию, оказалась привязана ко мне невидимой, но неразрывной нитью. К Хан Джисону. Болтуну, паникёру, эмоциональной нестабильности в форме человека. Мой защищаемый.

Ярость была ледяной и бесплодной. Я мог бы придушить его там же, в вонючей кабинке. Но это означало риск для меня самого. Неприемлемо. Оставался только один вариант: взять контроль над угрозой. Полный, тотальный.

— Ты будешь жить у меня, — сказал я ему, и это был не вопрос, а приговор. Он молча кивнул, смертельно бледный. Хорошо. Хоть это он понимал — язык ультиматумов.

Жизнь превратилась в испытание. Я составил расписание, режим, правила. Никаких ночных бдений за компьютером. Сбалансированное питание. Физические упражнения для снижения уровня тревожности. Джисон сопротивлялся, ныл, пытался саботировать. Но метка работала в обе стороны. Когда он не спал всю ночь, наутро тупая головная боль раскалывала и мою голову. Когда он забывал поесть, слабость подкашивала и мои ноги. Он стал моим самым уязвимым местом, моей биологической слабостью. И с этим нужно было жить.

История с Чанбином и тем самым Чонином стала гротескным фарсом на фоне нашей трагедии. Увидеть, как наш заклятый враг, грубая сила без намёка на тактику, падает на колени в кафе и орёт о «минетах и звёздах с неба»… Это было сюрреалистично. Унизительно для всего нашего мира. И в то же время… по-своему логично. Чанбин, встретив нечто, что не мог сломать силой, инстинктивно перешёл к следующей доступной ему стратегии — безоговорочному, примитивному завоеванию. Глупо. Но эффективно в его случае.

Джисон, наблюдая за этим цирком, в какой-то момент не выдержал. Он схватил меня и поцеловал. Снова. На этот раз не пьяный и случайный, а отчаянный, как тонущий, хватающийся за соломинку. В этом поцелуе была вся наша общая ярость, страх и бессилие. И я ответил. Не из нежности. Из той же ярости. Из желания доказать, что даже в этом унизительном положении я хоть что-то могу контролировать. Хотя бы этот поцелуй.

Теперь мы живём вместе. Я всё так же составляю планы. Только теперь они включают в себя «процедуру снижения тревожности у Джисона» и «меры по недопущению его попадания в поле зрения враждебных элементов». Он всё так же раздражает. Щёлкает ручкой, когда думает. Оставляет крошки на моём отчёте. Смотрит на меня, когда думает, что я не вижу, с выражением, в котором смешались привычный страх и что-то новое, не поддающееся анализу.

Иногда ночью, когда он спит, свернувшись калачиком на своём краю дивана (я выделил ему зону), я смотрю на свою метку. Она больше не просто светится. Она живёт. Пульсирует в такт его тихому дыханию. Это проклятие. Это цепь. Это самая большая ошибка в моей жизни.

Но это также и факт. Неизменная константа. Как закон тяготения. Можно злиться на него, но нельзя его отменить. Остаётся только принять, адаптировать и встроить эту новую, раздражающую, непредсказуемую переменную в свою систему. Чтобы выжить. Чтобы мы оба выжили. И, возможно, в этом холодном, расчётливом выживании и рождается то, что другие, более глупые люди, называют чем-то иным.

Цитата: «Любовь — это системная ошибка. Привязанность — сбой в программе. Но когда ошибка прописывается в самый код твоего существования, у тебя остаётся два выхода: самоуничтожение или… пересмотр всей архитектуры. Я всегда выбирал эффективность. Даже если эффективность теперь означает терпеть его глупую болтовню за завтраком. Это просто… новое условие задачи.»