Мини-глава 1. Окно - Феликс .
Они говорят, привычка — вторая натура. Моя новая натура теперь — тишина. Не та, что была раньше, в старом доме, где тишина была пустой и гулкой, как заброшенный колодец. Эта тишина… наполненная. Она гудит едва слышным звуком сигнализации, шуршанием дорогой ткани по ковру, мерным тиканьем часов, которые стоят больше, чем вся моя прежняя жизнь. И дыханием. Его дыханием. Оно всегда где-то рядом. Даже когда его нет в комнате, я его слышу. Оно въелось в стены.
Сегодня утром я проснулся раньше. Он ещё спал, рука тяжёлой, тёплой гирей лежала у меня на талии. Я лежал неподвижно, боясь пошевелиться, как зверёк, притворяющийся мёртвым. Смотрел на свет, пробивающийся сквозь щели в этих чёрных шторах — тех самых, подаренных Чанбином и выбранных Чонином. Они поглощают свет, делая утро сумеречным, вечным.
Раньше я ненавидел темноту. Теперь я понял — есть темнота страшная, беспросветная, где ты один. А есть эта. Тёмная, плотная, как бархат. И она меня… укрывает. В ней нет неожиданностей. В ней знаешь каждую тень, каждый угол. В ней есть он.
Я осторожно выбрался из-под его руки. Он хмыкнул во сне, пальцы на мгновение сжались, будто пытаясь удержать воздух, а потом расслабились. Он доверяет этой тишине. Доверяет сигнализации. Доверяет стенам. Доверяет мне, что я не побегу.
Я подошёл к окну. Чёрная ткань холодная на ощупь. Я нашёл шнур и медленно, бесшумно раздвинул их ровно на ширину ладони.
Свет ударил в глаза, заставив щуриться. Там, внизу, был сад. Идеальный, мёртвый, с геометрически подстриженными кустами и дорожками, посыпанными светлым гравием. За забором — город. Он шумел, жил, люди спешили, сигналили, смеялись. Мир. Настоящий, грязный, живой.
Раньше я смотрел туда с тоской. Сегодня я смотрю… и не чувствую ничего. Вернее, чувствую. Чувствую холодок по спине. Там, в том мире, меня хотели убить. Там меня отринули. Там я был ошибкой, преемным сыном, чудовищем.
Я провёл пальцем по гладкому, холодному стеклу. Оно не пускает внутрь не только пули. Оно не пускает внутрь тот старый мир. И тот мир — меня.
Сзади раздалось движение. Я не обернулся. Я знал его шаги. Знаю, как он встаёт с кровати, как проходит три шага до мини-бара, наливает себе стакан воды. Знаю звук, когда он ставит стакан на мраморную столешницу.
Он подошёл сзади. Не сразу. Дал мне эти секунды у окна. Его тепло, его запах — сандал, сон, сила — накрыли меня раньше, чем руки. Потом эти руки легли мне на плечи, медленно сползли вниз, обняли. Он прижал меня к своей груди, подбородок упёрся в макушку.
— Что там? — спросил он тихо, губами в мои волосы.
—Ничего, — так же тихо ответил я.
—Правильно, — он повернул меня к себе. Его глаза были спросонья мутными, но всё такими же пронзительными. Он посмотрел на щель в шторах, потом на меня. — Там ничего для тебя нет. Всё — здесь.
Он был прав. Всё, что мне было нужно, было здесь. Страх. Безопасность. Одиночество на двоих. Его губы, которые сейчас коснулись моего лба, были тёплыми и сухими. Печать. Штамп. Напоминание.
Я снова посмотрел в щель. На тот мир. И раздвинул шторы. Полностью. Пусть свет бьёт в лицо. Пусть он видит. Я не сбегу. Я уже не могу. И, что самое страшное, я уже не хочу. Мой ад стал моей крепостью. А мой тюремщик… мой тюремщик сейчас водит пальцем по моей щеке, и этот жест почему-то кажется мне самым честным, что было в моей жизни.
— Пойдём, малыш, — говорит он. — Завтрак ждёт.
И я иду. Потому что это мой выбор. Потому что завтрак ждёт. Потому что в этой тёмной, тихой, наполненной им комнате я наконец-то дома.