21.The end.
Самолет в Рим вылетал на рассвете. За окном такси Питер медленно тонул в предутренней синеве. Яна не чувствовала грусти. Рука Глеба лежала поверх её на сиденье, большой палец медленно водил по её костяшкам.
В самолете он взял место у иллюминатора. Когда машина оторвалась от земли, он нашёл её руку под пледом и крепко сжал. Не от страха. От символического отрыва.
— Спи, — сказал он тихо. — Впереди долгий день.
Но она не спала. Она наблюдала, как он, прикрыв глаза, наконец-то позволил усталости взять верх. Его лицо казалось спокойным. Просто Глеб, думала она. Без миллионов глаз. Просто человек, летящий к морю.
Италия встретила их иссушающим зноем и запахом моря. Он вёл машину по узким дорогам побережья, одной рукой на руле, другой — на её колене. Он снял старую каменную виллу, утопающую в цветах, с террасой над морем. Там не было охраны, расписания. Только тишина.
Первый день они проспали. Проснулись на закате. Море внизу было цвета расплавленного золота.
Он стоял, опершись о перила, в одних шортах. Она подошла и обняла его сзади, прижавшись щекой к его спине. Он накрыл её руки своими.
— Ничего не болит? — тихо спросила она, не уточняя что. Всё.
— Пока — нет, — честно ответил он. — Пусто. И это... не страшно.
Дни текли, как тёплый мёд. Утром он бегал по тропинке вдоль обрыва, а она сидела с кофе (местный бариста, к его восторгу, сделал тот самый латте) и смотрела, как его фигура уменьшается вдалеке. Потом — завтраки на террасе, молчаливые, под шум волн. Днём — заплывы в бирюзовой воде. Вечерами — ужины в деревенской траттории, где он смеялся громко и без оглядки, и никто не тыкал в него телефонами.
Однажды ночью они лежали при свете луны. Было слышно, как море дышит.
— Яна, — сказал он в темноту.
— Мм?
— Я спокоен. Впервые. И это — из-за тебя.
Он не говорил «благодаря». Говорил «из-за». Как о причине.
— Я тоже, — призналась она. — Не спокойна. А... на своём месте.
— Останешься на этом месте? Навсегда? — спросил он прямо.
— Да, — ответила она так же прямо. — Если ты будешь рядом.
Он притянул её к себе и поцеловал — не страстно, а с какой-то бесконечной, обетной нежностью. Поцелуй-печать.
В последний вечер разразилась гроза. Они сидели на террасе, смотрели, как молнии рассекают тёмную гладь моря.
— Завтра домой, — сказала она.
— Домой, — кивнул он, обвивая её плечи рукой. — Но теперь дом — это не место. Это состояние. И у нас оно есть.
Утром, упаковывая чемоданы, она нашла на дне его сумки маленькую бархатную коробочку. Внутри лежал простой серебряный кулон в виде клыка. Не злого, а защитного. Как оберег. На обратной стороне было выгравировано: «DOLOR → AMOR».
От боли — к любви.
— Чтобы носила, — сказал он, подходя. — Как знак, что ты под защитой. Моей. И своей собственной.
Она надела кулон. Прохладное серебро легло на кожу у груди. Это был самый совершенный подарок.
В самолёте обратно она уснула, прижавшись к его плечу. Снилось море. Бесконечное и спокойное. А он смотрел в иллюминатор и думал о московском концерте. Он больше не боялся его. Потому что теперь он знал — что бы ни случилось на сцене, его тихий порт будет ждать его за кулисами. С двумя стаканчиками дурацкого кофе. И с тем самым взглядом, который видит и добермана, и просто Глеба. И любит их обоих.
Самолёт коснулся полосы. Вернулась реальность — серая, шумная. Но когда они вышли в толпу, он, не отпуская её руки, наклонился и тихо сказал на ухо:
— Добро пожаловать домой.
И она поняла. Это был не конец. Это было начало их общей, настоящей жизни. С кофе, с клыками, с морем впереди. И с тишиной между ними, которая была громче любых слов.
The end.