Весенняя роза
Выздоровление Махидевран было вопросом времени – это знали все, и это для наложниц стало окончательным приговором, значащим полную невозможность подобраться к Султану, и медленное увядание цветущей красоты в сырых стенах, в одиночестве, лишёнными ласки и тепла – ровно до тех пор, пока их не выдадут замуж, передавая пусть и не бедным, но отнюдь не всегда любящим новоявленным мужьям. Он, тень Аллаха на грешной земле, предпочитал свою жену и икбал сотне пылких красавиц, о чём-то говорил с Валиде, и ни разу не бросил даже взгляда в сторону других женщин, предпочитая узкий круг общения, не приближая к себе более никого, и не утешаясь в их объятиях ночами напролёт. Это разрывало в клочья сердце, и без того израненное, у каждой наложницы – казалось, ненависть к женщинам Султана возросла в разы, ярким концентратом бурля в крови. Каждая мечтала о чём-то своём, забытыми совсем могли быть единицы, и рождения хоть дочери оставляло их тлеющим следом в сердце Падишаха.
Даже Ибрагим паша, что разбирал государственные дела в своём кабинете, бросал краткий мимолётный взгляд в сторону гаремных женщин, и продолжал отсылать Хатидже Султан письма о своей любви, и милые подарки – клялся в верности, преклонялся предо Госпожой, обещал звёзды с неба и свободу его же лазури. И Султанша таяла, проникаясь глубокими чувствами, до краёв наполняясь любовью – это было то, о чём она, обречённая на несчастье в политических целях, могла мечтать, храня лишь надежду, от которой теплело в груди. Хатидже оставалась искусно красивой, умной и кроткой женщиной – за это её любили немногочисленные знакомые, и этим восхищались рабыни. Это в ней любил и сам Ибрагим, никогда особо не надеявшийся на столь высокий пост, что уже имеет, на благосклонность Повелителя, или любовь членов династии. Когда Султанша улыбалась ему – весь мир вмиг переставал существовать, и паша не замечал двузначный взгляд Повелителя, лишь в покоях которого и видел дочь династии, опьянённый своими чувствами.
Другие красавицы увядали во дворце, лишённые ласки и мужского внимания, блекли даже в самых ярких одеждах, и утешались, то и дело, предпочитая есть. Не осталось им надежды быть подаренными влюблённому Ибрагиму, что раздарил треть собственного гарема. Утончённые, взращенные, бывало, лишь для утех, они не знали другой жизни, и могли лишь днями сплетничать, сидя на мягких подушках, и, в тайне, мечтать о статусе, почёте, содержании. Средь них были аристократки, или те, что прислуживали господам в прошлом – в гареме они стояли на единой ступени иерархии, и могли полагаться едва не только на себя. Стараясь отравить ту или иную вознёсшуюся, они забывались, кто есть на самом деле – утопали в ревности и зависти. Махидевран им лишь презрительно улыбалась с высоты балкона второго этажа, тешась мыслью о том, что столь испорченные женщины не коснутся тела Султана, не заговорят с шехзаде, не вознесутся более выше фаворитки.
Гюльбахар часто говорила с Хюррем, что автоматически возвышало её в глазах прислуги, что-то обсуждала, и едва не проводила с ней всё свободное время – Валиде довольно улыбалась на это, и чувствовала облегчение от того, что между кадинами, даже если сама Роксолана такой пока и не являлась, нет вражды. Женщина выглядела измученной, утомлённой, но почти счастливой, с медовым разводом тлеющей улыбки на губах. Её жизнь, подобно песку сквозь пальцы, осыпалась в никуда – тлеющими останками выжженной обещанной вечности пестрела где-то на бледных задворках мира, и ни статус, ни любовь не красили больше ничего, кроме серости сырых дней. Она оставалась изящна и красива, не пропала в ней и тень надменности – просто переломилось что-то, рассыпалось щепками, и Султанша очень и очень боялась за себя, за Мустафу, за не рождённого ребёнка. А Хюррем ей улыбалась, говорила о светлом будущем их детей, и о том, что, пускай гарем и неприятен ей, как и каждой женщине – она не хочет вражды с Хасеки Султан, что, впрочем, чувствовала то же. Они могли понять друг-друга, скупо улыбнуться, улавливая зрительный контакт через весь гарем – но не быть кем-то больше, чем просто подругами. Время научило Махидевран Султан одному – нужно держаться за своё место, дабы не упасть с грохотом с воображаемого тронного места, дабы не лишиться любви, оставаясь одинокой, с позором выгнанной женщиной.
Икбал улыбалась, смеялась, раздавала приказы и чувствовала себе Госпожой. Жизнь для неё медленно налаживалась, дворец становился привычным, культура и обычаи въедались в кожу и сознание. Калфы исполняли её приказы безоговорочно, отпуская взгляд в пол, склоняя голову, и добавляя, сквозь зубы, зыбкое, подобно утреннему туману, «Госпожа». В зелени её глаз искрилась надменность, и другие наложницы, краткое время подруги, смотрели на неё уже с ненавистью, не затаённой в глубинах обидой, и завистью – чёрной, в глубинах взгляда пестрящей, липкими объятиями сжимающей их самих. Она смеялась всё также громко, грелась в любви Повелителя, и с надменностью поправляла «Хюррем я, сколько повторять уже? Нет Александры более, мертва она – живёт и здравствует возлюбленная Султана, милая его сердцу Хюррем!». В платьях из дорогих, ей не известных, тканей, с подаренными Сулейманом украшениями, прикрывая тонкими руками уже большой живот – она живёт во дворце, в гареме, средь змей и черни, дабы вознестись. В её рыжих волосах свет находит оттенки золота, а бледная кожа болезненно светится, лишь иногда покрываясь слабым оттенком алого.
Ей нравится читать или просто сидеть в одиночестве, думая о своём, мечтая о будущем. В это её стремлении находит отблеск интерес и милая Хатидже Султан, что, бывало, не покидала своих комнатах несколько дней в очереди недели.
Хатидже читала книги, выходила на редкие прогулки и не могла смотреть на чужое счастье – оставалась в одиночестве, предаваясь мечтаниям. Она слабо улыбалась Хюррем, что приходила к ней, дабы скрасить время – рассказывала о своей родине, о вольных землях, и улыбалась открыто Султанше династии, говоря, как сильно скучает по прошлому. Хатидже не скучала. В прошлом осталось правление грозного отца, жизнь в санджаке брата, неудавшееся замужество, страх за свою жизнь перед другими жёнами Селима. Махидевран в этом поддерживала её, и хранила лишь любовь супруга в своих воспоминаниях. Бывало, втроём, они говорили без умолку в покоях Хатидже, находя в этом свою отдушину – Валиде на это довольно кивала, Сулейман улыбался.
Строптивая Чичек отправилась в старый дворец после пробуждения Султанши – в слезах, с мольбами на устах, с проклёнами в сознании, она хваталась цепкими пальцами за подол одежд калфы, просила не отсылать её, и, если не простить – то просто отпустить. Она рыдала, и в этом была краше многих других, захлёбываясь обещаниями о покорности, обещая отдать все свои драгоценности, моля до срывающегося голоса. Аги были к ней глухи – ухватили под руки, и увели из темницы, туда. На улицу, где её уже ждал прощальный экипаж – карета, в которой уже лежали её вещи, и служанка, что обязуется вернуться после доставки когда-то Султанши в место, ставшее домом для постаревших фавориток. Конечно, можно было отправить Чичек в её хижину, в далёкой провинции – но это знаменовало бы проблемы от неё самой. Чичек Эдже Султан угасла в памяти гарема эпохи Султана Сулеймана, в лету канула вместе со своей милой дочерью, Айшель Разие Султан.
А Повелитель ушёл в поход, обещая вернуться с победой, обещая ещё больше ославить Османскую империю – ему верили все, и, прося Аллаха помочь, желали скорейшего возвращения.
Хюррем родила сына перед самым возвращением Султана в Стамбул, на восьмом месяце, чему сопутствовали попытки отравить её от бывших фавориток – но она выжила, окрепла, и вознеслась до Султанши, когда, через два дня после родов, Сулейман, едва прибыв во дворец, нарёк их сына Мехметом.
Гюльбахар Махидевран подарила миру ещё одного наследника спустя два месяца – её срок был меньше, роды были в запланированный день, но наречение Султан отложил, ссылаясь на важность того, чтобы и Махидевран, и новоявленный шехзаде отдохнули и окрепли.