Закат их любви

  Махидевран, не обращая внимания на разговоры наложниц, вновь спешила посетить Султана. Она была взволнована, что само по себе было необычно – обычно она спокойна, и лишь иногда улыбается слабой, вымученной улыбкой – жизнь в гареме, где на твоё место покушается едва не каждая – не столь сладка, посему иногда ей не хватает сил держать ту напускную дымку уверенности и величия. Подол её платья, то и дело, запутываясь в ногах, мешал идти, но сейчас Султану не волновали такие пустяки. Вечером прошлого дня узнали все о том, что рыжеволосая фаворитка Султана, девушка славянских кровей, как и сама Султана, носит под сердцем его дитя. И одна лишь мысль об этом терзала душу Гюльбахар до глубокой ночи. Падишаха она любила искренне, и он, казалось, также страстно её любил, пока в гареме не появилась эта рабыня, что своим поведением, своим пылким нравом, привлекла внимание Султана Кануни.

Охранники у покоев Падишаха лишь недоуменно переглянулись, когда Махидевран, подойдя к ним на расстояние нескольких шагов, приказала отворить дверь и пропустить её. Не решаясь перечить Хасеки Султан, когда та приказала впустить её, они покорились её воле, пропуская её внутрь. Они ещё помнили, как Валиде Султан отчитывала прислужников, когда те отказались выполнять прихоти на тот момент беременной Мустафой Махидевран. И аги, и калфы, что воспротивились её воле, были наказаны по приказу Хафсы Султан.

«Приказ Султанши неоспорим и подлежит немедленному исполнению!» – сказала тогда Айше Хафса, видя в наложнице сына близкую душу, ведь когда-то и она была в таком положении.

Массивные двери со скрипом отворились, пропуская женщину в покои правителя, в которых властвовал запах масел и цветов.
Она увидела Султана, что сидел за небольшим обеденным столиком, и, по всей видимости, завтракал. Рядом с ним была и та девица, недавно ставшая икбал, что ныне, мягко улыбаясь, читала книгу – старую, взятую из завоёванного города. И на сердце весенней розы отчего-то стало так тяжело-тяжело, а на душе горько-горько, что она едва смогла сдержать слёзы обиды, поджимая плотно сомкнутые губы и прожигая хрупкую девичью фигуру взглядом тёмных, словно сама ночь, глаз.

– Здравствуйте, Госпожа... – немедля встала и поклонилась рыжеволосая наложница, едва не перечеркнув этим лишь действием тот образ, что выстроила в своей голове Султана. Но Сулейман был рядом, и она понимала, что, скорее всего, при нём несносная рабыня не может закатить скандал. Зелёные глаза смотрели по-особенному, с вызовом. Когда-то давно также смотрела и Махидевран на первых жён Османского правителя – Фюлане и Гюльфем, тогда ещё бывших Султанами.

– Моя Махидевран, весенняя роза моей души, что тебя тревожит? – вопросительно взглянув на лик некогда до безумия обожаемой женщины, спросил Султан. О здоровье супруги он, как и положено, волновался в первую очередь, ведь она носит под сердцем его дитя. В синих, словно само небо, глазах, не выражались чувства, как раньше. Султан словно уподобился своему отцу, Султану Селиму, теряя страсть к любимой женщине и приобретая – к завоеваниям, всё больше и больше утешаясь наложницами.

– Повелитель, извините меня за мою дерзость, но это разговор не для посторонних ушей... – несмело начала черкешенка, от неловкости опустив свой взгляд на пол. При нём она не была раскрепощенной фурией, а оставалась хрупким изваянием искусства. И говорить, столь открыто, что Хюррем, эта проклятая ею женщина, ей мешает – она не смеет. Слишком отличается её статус от фаворитки, и, пускай она и не из Династии, за долгие годы едва не первая икбал. И чем-то до боли эта Хюррем напоминает Махидевран её саму в те года, когда Фюлане и Гюльфем носили гордые статусы Султан, взращивая юных шехзаде – Махмуда и Мурада.

– От Хюррем у меня нет секретов! – не терпя пререкательств, с любовью смотря на сидящую рядом девушку, ответил Сулейман. И от этого взгляда Гюльбахар, казалось, едва не вырвало вчерашним ужином. Слишком приторна его любовь, совсем не такая, какая была у них с Султаной – нет той нежности, величественности и лёгкости. В отношении этой наложницы его чувства были излишне приторно-сладкими, заставляющими черкешенку, морщась, отводить взгляд.

– Но Повелитель, я хотела бы, чтоб хатун покинула ваши покои. Если не навсегда, то на время этого разговора! – продолжала настаивать на своём женщина, смотря в глаза любимому мужчине и понимая, что только так добьётся своего. Ранее её небольшие капризы он исполнял – с заморских краёв привозил шелка да цитрусы, которых ей, тогда только начавшей свой путь Султанши, очень хотелось. Кисловато-сладкий вкус мандаринов ей нравился всегда.

– Хорошо... Хюррем, выйди! – Султан кивнул, прикрыв глаза и пожав губы, отворачиваясь от женщин и подходя к балкону, путь к которому помнил наизусть – для этого ему не было нужды смотреть, что дальше – каждый сантиметр этой комнаты уже давно был им изучен.

– Как прикажете, Повелитель. Повелитель, Султана, с вашего позволения... – славянка, склонив голову, покорно удалилась, и лишь тихо зашуршал по ковру подол её нового платья, да услышали они два тихих мерных удара о дверь, после чего та, заскрипев, отворилась, а после затворилась за икбал.

– Так что ты хотела мне сказать, Махидевран? – дождавшись, пока Хюррем покинет покои, спросил Падишах, открывая глаза и переводя заинтересованный взгляд на Султану. Они стояли на балконе, с которого открывался прекрасный вид на палац и Босфор.

– Повелитель, сегодня утром, когда я приступила к завтраку, то заметила, что еда странно пахнет. Я попросила одну из служанок попробовать, а когда она попробовала те яства – то начала сетовать, что ей нехорошо. Лекари сказали, что она отправлена! – едва сдерживая слёзы, произнесла Гюльбахар, сжимая пышную юбку платья узкими кистями, и смотря Султану прямо в глаза, будто заставляя увидеть всю печаль и всё отчаяние.

– Но разве ты завтракаешь не с Валиде? 

– Нет, не сегодня. Сегодня Валиде Султан занята, поэтому я ела у себя. Меня хотели отравить, Сулейман, понимаешь? Меня, мать твоего сына, мать шехзаде Мустафы – и пытались отравить. Отравить, а значит и убить! – она почти рыдала, отчаянно утирая горькие слёзы, что медленно текли по её щекам. Из-за покрасневших глаз и неестественно побледневшей кожи, Султана выглядела слишком болезненной – будто сморённая тяжким недугом.

– Человека, посмевшего добавить яд в пищу, матери шехзаде, ещё не нашли?

То, что Сулейман назвал её не «женой» или «Хасеки» – больно ударило по её сердцу, ведь ранее никак иначе её он и не именовал. А ведь раньше, тогда, когда она была единственной в его жизни – он называл её по имени, добавляя сладкие слова. Тогда была пора затяжного рассвета их любви – одновременно и непринуждённо лёгкой, и невыносимо пылкой.

– Нет, Повелитель. Этого человека ещё не нашли! – стирая слёзы прошептала Султанша, и в лучах Солнца она выглядела действительно крайне необычно для себя – урождённой дочери княжеских кровей – манерной аристократки, что, даже живучи в гареме, держала голову высоко и смотрела на других с величественным триумфом в тёмных глазах, позволяя себе заплакать лишь в те редкие моменты, когда на душе было невыносимо тоскливо. Плакала она тогда, когда родила Мустафу, плакала и тогда, когда Падишах отправлялся в поход.

– Не беспокойся, Махидевран, я найду и накажу тех, кто посмел это сделать! Кто бы это ни был – он отправится покорять глубины Босфора зашитым в мешок. 

Махидевран хоть немного, но воспряла духом, услышав слова Султана, произнесённые с уверенностью и необычной для него жестокостью. Да, всё правильно, так и должно быть, ведь она – его драгоценная роза, мать его сына, и не защитить её он не может.
Если Сулейман готов казнить любого ради неё – значит, что и эта наложница не станет исключением, если окажется, что это она подкупила да подослала кого-либо из слуг, надеясь свергнуть влиятельную, воистину влиятельную соперницу.

– И ты даже предположить не можешь, кто это был? У тебя нет никого на примете? – голос Падишаха звучал непривычно тихо, но в нём, не смотря на это, она отчётливо слышала плохо скрытую ярость в отношении того, кто посмел подстроить столь жалкую попытку её отравить.

– Нет. Я думаю, что это вновь одна из наложниц, – Султана вздохнула, – ты же знаешь, Сулейман, что они не ведают покоя. Чего только своими длинными языками не наговорят да чего не устроят... – её голос напоминал шелест листвы, а веки, украшенные каймой смоляно-чёрных ресниц, что казались ей, будто свинцовыми, скрывали её глаза, в которых обычно он и читал эмоции, зная, насколько скупа на них Гюльбахар.

– Хорошо, я лично назначу ответственного за это расследование, Султана. Но, думаю, сейчас тебе лучше отправиться в свои покои и отдохнуть, пускай служанки вызовут лекарей и те наблюдают за тобой! – властных голос не дрогнул, не смягчился и ладони его, она видела, были сжаты в кулаки настолько сильно, что костяшки его пальцев побелели. Махидевран Султан не могла не улыбнутся, пускай и слабо да измучено, видя то, как он переживает за неё и их дитя.

То и дело боясь потерять сознание в коридоре, Султана, едва передвигая ногами и держась дрожащими руками за стену, медленно направлялась к своим покоям. Головокружение и тошнота мучили её не просто так, ведь Султана, не особо быстро поняв, что с едой что-то не так, успела попробовать сладкий щербет. Проходя мимо комнат гарема, она, понимая, что вот-вот ноги перестанут держать её, слабым голосом подозвала к себе калфу, попросив тотчас привести к ней Хюррем хатун.

– Хюррем Хатун, Махидевран Султан приглашает вас в свои покои... – покорно склонив голову, произнесла калфа, так и не осмелившись взглянуть в глаза новоявленной икбал. Понимая, что та уже возвысилась, и возвысится ещё выше, она испытывала некий стыд и страх, ведь считала что та, имея горячую славянскую кровь и будучи дочерью вольных степей, непременно её накажет.

– Да? Ну, отведи меня к её покоям... – девушка встала, бросив на остальных наложниц пренебрежительно-снисходительный взгляд, и последовала за калфой к комнатам Султаны, в которой ни она, ни другие наложницы гарема отродясь небыли.

Следуя за прислужницей, будущая Султанша оказалась возле покоев Хасеки Махидевран, поражаясь величию резьбы на двери, явно сделанной очень и очень умелым мастером.
Калфа кратко постучала в двери, и, услышав тихое «Войдите», жестом приказала охранникам покоев Гюльбахар Махидевран отворить дверь, пропускай икбал внутрь и оставаясь подле – дабы, случае чего, быть готовой помочь. Лекари ещё не пришли, и, по сему, калфе очень и очень не хотелось накликать на себя гнев Валиде Султан или Повелителя.

– Госпожа, вы звали меня? – не смея подвести взгляд, спросила девушка. Отчего-то на душе было дурно, и внезапное приглашение в покои баш-кадины ситуацию лишь усугубило. Весь её пыл остыл, и если-бы не изумрудные глаза да рыжие, словно огонь, волосы – Султана решила бы, что калфа привела не ту наложницу.

– Да, хатун, звала. Присаживайся рядом... – едва слышно ответила Султана, и Хюррем перевела на неё свой взгляд – столь болезненно-бледной её она не видела, и все мысли о соперничестве мигом испарились. Даже для наложницы, не столь долго жившей в гареме, как божий ясный день понятно, что Хасеки Султан отравили.

– И о чём вы хотели поговорить? – осматриваясь, тихо спросила славянка, стараясь не смотреть на Махидевран и не слышать её непривычно тяжёлое, громкое дыхание.

– Знаешь, хатун, сейчас ты единственная, кто может меня понять, и поэтому только тебе я...могу доверять... – кадын-эфенди горько усмехнулась, пытаясь вернуть зрению привычную чёткость, но мир будто ускользал от неё, из-за чего обстановку вокруг себя она видела и осознавала весьма плохо.

– Простите, но я не понимаю, о чём вы... – непонимающе глядя на баш-кадину, утверждала Хюррем, смотря на неё из-под каймы чёрных ресниц.

– Тебя тоже скоро... как и меня... отравят... 

– Ну что вы, Госпожа, никого не отравят. Может, мне лучше позвать придворных лекарей? – Хюррем уже было встала с кушетки, на которой сидела, когда холодная рука Султаны коснулась её запястья.

Черкешенка, окончательно теряя последние силы, едва слышно прошептала наложнице несколько фраз, суть которых навек останется тайной между ними, женщинами Падишаха.
«Если я не выживу, не смотря ни на что, позаботься о моём Мустафе...»

Хюррем заплакала, не зная, что делать, и понимая, что её медленно, но верно охватывает паника. Эта женщина, которую она так не любила, предупредила её об опасности и попросила позаботиться о единственном сыне. Рыжеволосая наложница отлично понимала, что такого доверия не заслуживает. 

На звуки всхлипов в покои забежали охранники, и коридор огласил громкий крик «Султане плохо. Немедля приведите лекаря!», калфы подхватили Хюррем, что едва держалась на ногах, заливаясь слезами и прося о помощи. 

Сюмбюль, недовольно поджав губы, посеменил к Падишаху, дабы известить, что обе его женщины сейчас не в лучшем положении. Никто не заметил голубоватый пузырёк, зажатый в руке вечно эмоционального евнуха.