глава 1. Этап фиксации.
Её голос тянулся, тёк, лип, как грязная вода по стеклу. Он не бил — он мешал.
Высокий, рваный, сырой. Он не просил, не взывал, не умолял — он просто был, как помеха, как фон, который мешает думать.
Зачем кричать, если никто не услышит? Никто не придёт. Ни сейчас, ни потом. Никто, кроме меня. И я уже здесь.
Она дёргалась, захлёбывалась, судорожно хватала воздух, слова путались, тонули в слезах.
Я втолкнул её в комнату, без замаха, просто — внутрь, как ненужный пакет с вещами.
Она споткнулась, упала, пол скрипнул, обои вдавились под её спиной, и она поползла к стене, будто в ней мог быть выход. Не было. Комната дышала сыростью, старая железная кровать нависала сбоку, запах пыли и дешёвого порошка был в каждом вдохе. Она прижималась к стене, тряслась, глаза дёргались — не смотрели, а метались, хватались за предметы, не чтобы спастись, а чтобы зацепиться хоть за что-то, чтобы понять, что это не сон. Она не понимала. Это было видно.
Голос дрожал, срывался, — кто вы, где я, зачем вы это делаете, пожалуйста, отпустите, — всё слиплось, всё слилось. Она не молила, она пыталась врезать себя обратно в реальность, которая уже кончилась.
Её мозг ещё работал по старой схеме — что где-то есть правила, что это может закончиться объяснением.
Я шагнул. Скрип. Она вздрогнула. Второй шаг — и крик. Резкий, отчаянный: зачем, что я сделала, куда вы меня привели.
Слёзы текли как вода из крана, подбородок дёргался, зубы стучали. Я подошёл. Схватил за запястье.
Она попыталась отпрянуть, слабая, бесполезная реакция. Я дёрнул, вывел вперёд. Она почти упала. — Сядь, — сказал я. Она не слушала.
Или не слышала. — Пожалуйста... я не понимаю... я ничего не сделала...
Я дал ей пощёчину. Не с яростью, не с криком. Просто — как факт. Как щелчок по выключателю. Ладонью, сбоку, по щеке. Чётко. Без лишнего. Голова дёрнулась, губы приоткрылись.
Воздух застыл. — Сядь, — повторил. Тише. Жёстче. Повёл за плечо вниз. Она подчинилась. Колени коснулись пола. Руки дрожали. Глаза стеклили. Она не смотрела — сквозь. Всё, что в ней было — шум, слёзы, судорожное дыхание — продолжало идти, как остаточный ток после смерти. Слёзы лились сами.
Губы чуть шевелились, но слов больше не было.
Вот это мне и нужно было. Не крики. Не вопросы. Не объяснения.
Мне не нужно было разговаривать. Не нужно было её понимать. Она не личность.
Не история. Не судьба. Просто — материал. Она села. Молчит. Значит — работает. Я не собирался с ней церемониться.
Не буду. Здесь никто не будет спрашивать, как она себя чувствует. Здесь нет "почему". Есть только "так". Так — как я решил.