мне тяжело
Эмма не верила. Просто не могла. Тепло ещё оставалось в руках, она чувствовала, как дыхание Дженны на мгновение коснулось её щеки, и ей казалось – стоит позвать, встряхнуть, умолять, и она откроет глаза. Но глаза оставались закрытыми, а тело становилось тяжелее и холоднее с каждой секундой, кровь текла, застывая в волосах, в комнате витал сильный запах металла.
Мир рухнул, но рухнул бесшумно, как и жизнь Ортеги. Ни грома, ни ветра – лишь невыносимая тишина, в которой каждое биение её собственного сердца звучало, как издевательство. Она ждала хоть какой-то знак, хоть что-то, что подтвердило бы: это ошибка, это все сон и не правда. Но вместо всего этого пришла пустота.
Эмма срывалась на шёпот, на крик, на рыдания, но ни один звук не мог выразить той боли, что распирала грудь. Она держала брюнетку, прижималась к её лицу, умоляла, шептала вернуться, хотя знала – поздно. Слова тонули в рыданиях, а внутри росло осознание: это её вина. Она могла поверить раньше, могла спасти, могла – но не сделала.
Отчаяние впивалось когтями в сердце. Она чувствовала себя сломанной, пустой оболочкой, в которой больше не осталось жизни. Всё, ради чего стоило дышать, исчезло у неё на руках.
Эмма не знала, сколько пролежала на холодном полу, прижавшись к такому же ледяному безжизненному телу. Слёзы уже давным-давно кончились. Время перестало существовать, и лишь холод, расползающийся от Дженны, постепенно добирался до неё.
И девушка лишь рвано вздрагивала, всхлипывая и прижимаясь к холодному телу сильнее. Весь мир сузился до одной комнаты, погрузив её во тьму и невыносимый холод. Секунды превратилась в минуты, а те в часы. Так и в бесконечные, долгие и невыносимые часы.
В воздухе витал запах металла, он пропитался вонью крови, чужая кровь засохла, потеряв свою яркость и жизненную силу. Она, подобна клейму, осталась на полу, словно в знак воспоминания о том, где Эмма потеряла всё своё счастье и будущее.
Мысли стали похожи на клейкую вязкую субстанцию, из которой девушка с трудом пыталась вытянуть хоть что-то. Что делать дальше? Как подняться и выйти из комнаты, а уж тем более из дома, туда, на свежий воздух, где у людей кипит жизнь. А у нее этой жизни уже не было. Сонный и уставший от эмоций мозг стал тянуть сознание на дно. Её тяжёлые веки опустились, ресницы склеились между собой, не позволяя глазам открыться. Сколько времени она провела так, Эмма не знала и знать не хотела. Но когда её глаза открылись, на улице уже было темно.
Руки, что до этого были приклеены к бездыханному телу, наконец освободились. Она поднялась на шатающихся ногах, дрожа, сделала пару неуверенных шагов вперёд, пытаясь понять, где она и что вообще происходит. Эмма знала одно: там, позади неё, лежало тело. Мёртвое, бездыханное тело человека, которого она любила больше своей жизни. Она не могла смотреть в сторону тела своей любимой. Лишь сейчас, когда она с трудом вышла из комнаты , до девушки стало доходить страшное и необратимое. Дженны больше нет. Дженна мертва. Её возлюбленная не дышит. Лежит там, её бездыханное тело лежало там, на таком же морозном пыльном полу, вся в засохшей крови и не дышит. И никогда больше не сможет сделать вдох. Ледяные губы, что были тёплыми, никогда не скривятся в мягкой улыбке, темно-карие глаза закрылись на всю жизнь и больше никогда, никогда, не будут блестеть и показывать мягкость, теплоту, как раньше.
Её смех, голос никогда не прозвучат. Никогда. Это будет лишь воспоминанием. Её сердце с этого дня навсегда замолчало.
Она разрывалась изнутри, не давала вдохнуть, превращая каждое движение в мучение.
Дом казался слишком тихим, будто сам слушал её дыхание.
Он пропах смертью и кровью, навсегда запечатав эту утрату в своих стенах. Стены, некогда привычные и безопасные, теперь давили, заключали её в ловушке.
Облокотившись о стену, Эмма на мгновение замерла. Ей казалось, кто-то давит на её плечи, чьи-то чужие холодные руки, с силой давящие в попытке опустить ее вниз. Она знала, что там, за её спиной, лежал дорогой для неё человек, голос которого она больше никогда в жизни не услышит. Дженна, умерев, забрала у Майерс всё: её мечты, радость, улыбку, счастье и планы на будущее. Она не знала, что будет делать без неё. Вместе со своей жизнью Ортега нагло похитила и жизнь Майерс, смысла жизни не было. Эмма хотела посмотреть на тело любимой, но сразу же отвернулась. Не могла она посмотреть на неё, она бы не выдержала.
Колени задрожали с новой силой, и девушка, под натиском чужих невидимых рук, рухнула на пол, закричав во всё горло. Слезы новым потоком хлынули из её глаз, скатываясь по красным щекам и падая на пол, на одежду, оглушая девушку.
Из груди рвалось что-то невыносимое. И Эмма боялась, что, оставаясь здесь, на полу, в холоде, в этом доме и позволив чувствам взять верх, больше она никогда отсюда не выйдет, останется рядом с мёртвым телом возлюбленной и умрёт рядом с ней. Возможно, это будет не таким уж плохим концом для неё.
Но она не могла, она взяла себя в руки и вытерла слёзы с щёк, встала с пола, держась рукой за дверь. Она пошла вперёд, и, сделав несколько шагов по коридору, казалось каждый звук отдавался эхом: скрип доски, её собственные шаги и вздох. Но за этим эхом пряталось другое – чужое, тихое, будто кто-то шёл следом.
Она слышала голос. Тот самый, нежный, от которого всегда сжималось сердце.
— Эмма... — протянуло из темноты.
Она резко обернулась. Никого. Только шторы колыхнулись, как от дыхания.
— Дженна?... — прошептала она в пустоту.
И тут же услышала вновь своё имя. Эмма сорвалась с места и бросилась в другую комнату, зная, что Дженны нет. Она захлопнула дверь и прижалась к ней спиной. Дрожащие руки скользили по дереву, словно ища спасения. Но за дверью продолжался шёпот:
— «Ты опоздала... Ты не спасла и не удержала меня...»
Она прижала ладони к ушам, но голоса звучали уже внутри головы. Эмма забилась под стол, спрятав лицо в коленях, надеясь исчезнуть вместе с этим домом. Но перед глазами вставала Дженна – её губы, залитые кровью, волосы, её последние слова.
Слёзы текли, мешая дышать. Грудь сжимала такая тяжесть, что казалось – кости вот-вот треснут. Она пыталась ползти дальше: в кладовку, в тёмный угол в шкаф, и закрыться там. Но везде её встречал один и тот же шёпот, одно и то же лицо.
Она потеряла её. Только что обрела – и потеряла навсегда.
И теперь весь мир превратился в клетку из теней Дженны, от которых не спрятаться.
Эмма задыхалась, хваталась за стены, оставляя на обоях влажные следы пальцев. Она молила хоть на миг отпустить её. Но призраки лишь сгущались. Дом стал тесным, каждая щель шептала её имя, каждое окно отражало не её лицо, а лицо Дженны.
Эмма сжалась в углу, обхватив себя руками. Слёзы не кончались.
Всё, что у неё осталось – это горе и те голоса, от которых невозможно убежать.
И самое страшное – она слышала, как Дженна зовёт её по имени, мягко, почти ласково. Точно так же, как в последний раз.
Тело предавало её. Руки дрожали так сильно, что пальцы не слушались, она едва могла удержать дверцу шкафа или прижать к себе колени. Сначала дрожь – мелкая, в пальцах, потом по всему телу, будто её бросило в лихорадку. Колени подгибались, в висках стучала кровь, дыхание сбивалось, словно каждая глотка воздуха рвала горло изнутри.
Сердце колотилось, больно ударяясь о рёбра, как птица, загнанная в клетку, так быстро и сильно, что каждое сокращение отзывалось во всём теле, словно ломая рёбра изнутри.
Она не замечала, как кусает губы до крови, как ногти царапают ладони. Эмма не могла остановить дрожь – её била лихорадка, то бросало в жар, то обдавало ледяным холодом. Боль не помогала – она только возвращала её к осознанию : Дженны нет.
Но хуже всего был разум. Тяжелее всего было то, что происходило в голове. Там не осталось тишины. Там уже не оставалось границы между реальностью и воображением. Голоса заполняли всё, и она уже не понимала – слышит их на самом деле или сама придумывает. Иногда это был голос Дженны, нежный, зовущий её, звучал внутри так отчётливо, будто она шептала прямо в ухо, а иногда – шёпот обвинений, от которого хотелось выть.
Слёзы выжгли глаза, и всё вокруг двоилось. Сознание трещало по швам. Она то умоляла призраков замолчать, то отвечала им, будто разговаривала с живыми. Её мысли путались, как клубок рваных нитей: вина, любовь, страх, желание исчезнуть. Но она вновь то умоляла тени оставить её, то шептала, что готова последовать за Дженной, то вдруг звала её, как ребёнок зовёт мать во сне. Каждая секунда превращалась в пытку, потому что разум и тело больше не слушались.
Её психика ломалась – шаг за шагом, шёпот за шёпотом. Вина, страх и безвыходность переплелись в один мучительный ком, и в этом аду Эмма уже не могла различить: это призраки преследуют её или сама она превратилась в их часть.
Она понимала: сходит с ума. Но остановить этот процесс было уже невозможно. Дом дышал вместе с ней. Казалось, каждая трещина в стенах, каждый скрип доски под её ногами – это сердце, которое бьётся в такт ее панике. Она все ещё сидела в шкафу, боясь выйти, голоса прекратились, но насколько? Дом будто прижимался к шкафу со всех сторон. Дерево трещало, как будто кто-то медленно проводил по нему пальцами. А потом – стук. Едва различимый, но ровный, как удары сердца в ушах. Сначала снаружи, а потом будто внутри, за ее спиной. Воздух был тяжёлым, влажным, он лип к коже, словно пытался задушить. Даже тишина внутри после стука казалась обманчивой.
Вновь стук. За дверью шкафа. Майерс зажала рот ладонью, чтобы не закричать. Слёзы текли сами, стекали по пальцам, солёным вкусом обжигали губы. В голове раздался голос, тихий и ласковый:
— Эмми... открой. Это я.
Она стиснула шубы так, что заболела челюсть. Знала: это не Дженна. Но сердце билось так, будто вот-вот разорвется от желания поверить.
Шкаф становился теснее, стены будто подползали ближе, воздух сгущался и резал лёгкие. Она чувствовала — ещё немного, и дерево сомкнётся, похоронит её живьём. Но выйти было страшнее, чем остаться.
— «Нужно выходить», — сказал внутренний голос, твердый, но он сразу же исчез. Эмма поднялась, открыла дверцу шкафа и медленно вышла. На улице всё ещё была ночь, темнота, но в комнате никого, ничего не было. Ноги дрожали, дыхание было рваным.
Но шторы в комнате колыхались, хотя окна были закрыты. Двери тихо приоткрывались сами собой, и за ними словно кто-то прятался. Каждая щель, каждый угол дышал невидимыми словами. Иногда ей даже казалось, что сам дом нашёптывает её имя – медленно, растягивая, как приговор.
Нахлынули воспоминания. Сначала пришел смех, знакомый, звонкий, лёгкий – тот самый, который будто расправлял крылья в груди. Она видела Дженну рядом: они сидят на кухне, в квартире в городе с кружками горячего какао, спорят, смеются, дразнят друг друга, и в эти моменты мир казался бесконечно простым. В груди кольнуло тепло, на секунду стало легче.
Но смех оборвался резким кашлем. В ушах разнесся хрип, и Эмме показалось, будто она снова чувствует, как кровь горячей волной льется на её ладони, лицо Дженны, ещё секунду назад живое, снова стало неподвижным, с закрытыми глазами. Эмма зажмурила глаза, но видение не исчезло: перед глазами мелькнула улыбка Дженны, только губы её были окрашены в темно-красный. Она вспомнила их утро после ночёвки на кухне: запах свежего кофе и завтрака, как Дженна, зевая, обнимала за шею Эмму или со спины. Всё это вспыхнуло живо, как реальность. Но через миг запах изменился: вместо кофе – железо и пыль, а прикосновение стало липким, холодным, будто мертвая рука тянется к ней из-за плеча.
Эмма судорожно втянула воздух. Воспоминания больше не принадлежали ей – дом перекручивал их, превращал в орудие пытки. Каждое счастливое мгновение, что когда-то давало силы, теперь ломалось, сгнивало и возвращалось в виде кошмара.
Она пыталась удержать хотя бы один чистый образ: светлую Дженну, смеющуюся, живую. Но стоило сосредоточиться, как перед глазами вставала та же картина — бездыханное тело на полу, её собственные руки в крови по локоть.
Каждое воспоминание, что раньше грело, теперь стало пыткой: их смех звучал эхом в пустом доме, их секреты превращались в шёпот призраков, а несказанные слова — в нож, вонзающийся в сердце снова и снова. И тогда Эмма поняла: память больше не принадлежала ей — в её голове не осталось ни единого уголка, свободного от призраков.
Эмма не пошла обратно в комнату, где лежала ее любимая, она пошла вперёд, чтобы найти выход. И чем дальше шатенка уходила от комнаты, где осталась Дженна, тем страшнее становился дом. Он словно оживал, подчиняясь ее страху, отражая каждую эмоцию. Кто-то просыпался вновь. Паника множилась, рождала новые звуки, новые видения в темноте, новые угрозы. Коридоры вытягивались бесконечно, удлинялись, будто дом перестраивался сам по себе, заманивая её всё глубже. Но он не был бесконечен, это было иллюзией, обманом мозга, из-за стресса, но те призраки и голоса не были иллюзией или галлюцинациями.
Эмма понимала: дом был не просто домом. Он превратился в её собственную клетку – и выхода из этой клетки не существовало.
Эмма перестала понимать, сколько прошло часов. Часы будто смешались воедино, за окном все ещё была темнота, смешались, как вода и кровь. Сначала она знала сколько времени прошло, считала секунды, потом минуты, потом сбилась – и теперь время стало вязкой пустотой.
Казалось, стрелки часов в доме двигались слишком быстро или, наоборот, останавливались, когда она смотрела на них. Иногда ей чудилось, что прошла вечность, но на самом деле прошло всего 3 часа, весь тот кошмар случился за три часа. После рыданий и мучительных воспоминаний внутри Эммы не осталось ничего, ощущала лишь странное оцепенение. Казалось, ее душу выжгли добела – ни слёз, ни мыслей, ни сил. Все, что окружало ее, потеряло значение, смысл. В груди зияла дыра – не боль, не тоска, а именно пустота, как бездна, будто жизнь выдернули из нее, оставив одно воспоминание о том, что когда-то она была живой.
В Стенах плясали тени, которых не могло быть: мебель оставалась неподвижной, а очертания извивались, будто живые. Эмма вжималась в стену, проводила ладонью по холодной штукатурке, словно ища доказательства того, что это все реально.
Где-то позади раздался тихий шорох, похожий на перешёптывание. Она резко обернулась – пусто. Но сердце колотилось так, что казалось: сейчас вновь все вырвется наружу.
И тогда Эмма поняла, что дом больше не принадлежит ей. Он дышал, наблюдал, играл. Привычные коридоры вытягивались, превращались в пугающие туннели, знакомые комнаты становились чужими. Каждый угол был полон ожидания, каждый шкаф, каждая дверь могли скрывать что-то, что выйдет к ней.
Самым страшным было то, что ей чудилось: тени принимали очертания Дженны, но искажённые, уродливые, с пустыми глазами. Они словно обвиняли её без слов, но одновременно звали к себе. Эмма чувствовала – от этого не убежишь. В этом всём, пустоте, в бездне не было даже надежды.
Эмма бродила по дому, спотыкаясь о собственные ноги. На глаза попалось зеркало в коридоре – знакомое, обычное, она множество раз смотрелась в него, когда ходила по дому, расставляя вещи. Но теперь оно манило ее странным холодным блеском.
Она остановилась, не в силах отвести взгляд. Но стоило ей моргнуть, отражение изменилось. В отражении всё выглядело так же – стены, пол, её фигура, только глаза… её глаза в зеркале были другими: чёрные, пустые, с провалами вместо зрачков. Эмма отшатнулась, но отражение не повторило движение. Оно продолжало стоять прямо, чуть склоняя голову, как будто изучало её.
— Дженна…? — выдохнула она сама не зная зачем.
В стекле, рядом с её плечом, стояла Дженна: живая, улыбающаяся, та самая, какой Эмма хотела её помнить. От сердца к горлу подступил крик, и Эмма протянула руку, коснулась холодного стекла.
В тот миг улыбка Дженны исказилась. Лицо начало расплываться, кожа пошла трещинами, а глаза превратились в пустые провалы. Изо рта отражения заструилась чёрная тьма, и искажённым шёпотом оно произнесло:
— Почему ты не спасла?..
За её спиной в зеркале мелькнула тень. Быстро, почти неразличимо – но Эмма почувствовала, как воздух за плечом стал холодным. Она обернулась – пустота. Вернулась взглядом к зеркалу – отражение уже стало обычным, повторяло каждое её движение.
Мир разламывался, и Эмма понимала: самое страшное, что он ломается внутри неё самой. Эмма вошла в гостиную, и первое, что бросилось в глаза – кружка на столе, та самая, из которой Дженна пила вчера чай. Но теперь по краям тянулись тёмные подтёки, будто чай превратился в густую, липкую кровь.
Она замерла, пытаясь убедить себя, что это игра воображения. Сделала шаг – и чашка дрогнула. По комнате прокатился лёгкий звон, как будто кто-то только что поставил её на стол. Дрожь прошла по телу. Она уже не знала, что страшнее – собственные воспоминания или то, что они все оживают прямо в доме. Казалось, вещи ожесточённо напоминали ей: «Она была здесь, и её уже нет».
Но самым невыносимым было то, что каждая мелочь выглядела так, будто Дженна только что покинула комнату. Воздух ещё хранил тепло её присутствия, но в нём витало что-то чужое, липкое, от чего хотелось выть.
Эмма нашла выход, но она не хотела оставлять тело любимой. Но самое интересное и страшное было то, что дом будто стал больше, но этого не было. Эмма чувствовала, что сходит с ума: воздух был спертым, гулким, и казалось, что дом дышит вместе с ней, уводя её глубже, не позволяя выйти.
Но вдруг впереди мелькнула щель – тонкий просвет, полоска холодного света, пробившаяся сквозь перекошенную раму. Эмма пошатнулась, потом рванулась туда, почти падая, и действительно увидела дверь. Она коснулась ручки, и та поддалась, будто дом сам устал держать её в плену. За дверью дышал рассвет – свежый, полный уличных запахов, звуков и свободы.
Эмма вернулась к Дженне, комната была настолько знакомой, что боль от этого узнавания резала сильнее. Дженна лежала так же, словно спала, только кожа была не той, к которой Эмма привыкла: холодной, матовой, покрытой тонким налётом пыли и запёкшейся крови. Волосы липли к шее, одежда была испачкана, и откуда-то доносился запах меди и старых покрывал. Эмма скользнула на колени, глаза слились с мокрыми пятнами на полу. Руки дрожали — не от холода, а от той боли, которую нельзя утолить. Она пересчитала секунды, будто держась за них: раз, два, три — и наклонилась, чтобы подхватить тело под плечи.
Тело было тяжелее, чем она ожидала. Не только вес плоти — тяжесть была в каждом воспоминании, в каждом не сказанном слове, в каждом «если бы». Эмма вцепилась пальцами в ткань, уперла лоб в воротник, заставляя себя встать. Казалось, лестница вела прочь как извивающийся зверь: она выглядела длиннее, круче, чем помнила, ступени скрипели под ногами, и каждый скрип был как приговор. Её сердце разрывалось, но она тащила, тащила шаг за шагом, пока в голове не осталось ничего, кроме ритма собственных шагов и гулкого эха в ушах.
Но силы уходили. Каждая мышца предавала её, сердце начало биться неравномерно, мир вокруг померк, края поля зрения поплыли. В ушах забило, сначала тихо, потом всё громче, как волны, бьющие о стену. Эмма заставляла себя думать о простых вещах – о том, как поставить одну ногу перед другой, о том, как удержать груз. Но мысли рвались, слова исчезали, и вместо них приходила бесконечная усталость, которая съедала свет.
Эмма успела дотащить её до гостиной. Ноги подкосились, руки разжались, и сознание, словно вырванное чёрной рукой, оставило её. Она рухнула рядом с телом Дженны, не сумев довести начатое до конца. Последнее, что она видела, как входная дверь, закрывалась.