Пролог
Их познакомили в дорогом ресторане с видом на ночной город. Хёнджин, старше на десять лет, с безупречными манерами и холодными глазами, оценивающе смотрел на восемнадцатилетнего Феликса. Тот сидел, сгорбившись, в новом, неудобном костюме, чувствуя себя выставочным образцом.
— Фиктивный брак, — деловито объяснил Хёнджин, попивая красное вино. — На год. Тебе — крыша над головой и деньги. Мне — решение некоторых… вопросов.
Феликс, оглушённый внезапным поворотом судьбы и давлением со стороны семьи, молча кивнул. Ему казалось, это выход. Ошибка.
Первый месяц напоминал странное, неуклюжее перемирие. Они жили в огромном, стерильном пентхаусе. Хёнджин заказывал еду из лучших ресторанов — утку по-пекински, стейки «Вагу», изысканные суши. Но ели они молча, каждый со своего конца длинного стола. Вино было дорогим, но Феликс чувствовал лишь горечь одиночества. Иногда Хёнджин мог небрежно провести пальцем по его запястью, и Феликс замирал, не зная, как реагировать. Это не была ласка. Это была проверка. Осмотр товара.
Потом всё изменилось.
Фиктивный брак стал для Хёнджина игрой, в которой Феликс был живой куклой. Еда превратилась в инструмент контроля. Если Феликс делал что-то «не так» — говорил не тем тоном, слишком долго смотрел в окно, — ужин отменялся. Его могли запереть в комнате без еды, оставив только воду. А на следующее утро Хёнджин мог собственноручно приготовить ему омлет, с улыбкой наблюдая, как тот дрожащими руками ест, боясь проронить крошку.
Питьё… Хёнджин приучил его к дорогому виски. Не для удовольствия. Он наливал ему полный бокал и заставлял выпить до дна, насмехаясь над тем, как Феликс кашляет и морщится от горечи.
— Привыкай ко взрослой жизни, — говорил он, а его глаза оставались пустыми.
Знакомство с «наказаниями» случилось на третьем месяце. Феликс осмелился спросить, когда же этот «брак» закончится. Ответом стал первый удар. От него пахло дорогим одеколоном и виски. Потом появилась цепь. Короткая, изящная, с мягкой внутренней подкладкой, чтобы не оставлять синяков на лодыжке. «Чтобы ты не заблудился ночью, малыш», — с мнимой заботой говорил Хёнджин, запирая его в спальне.
Жизнь Феликса свелась к нескольким комнатам. Он научился различать настроение Хёнджина по звуку его шагов. Научился не плакать, потому что слёзы вызывали лишь новую волну издёвок. Он ел то, что ему давали, пил то, что ему наливали, и спал с чувством леденящего страха.
Эта золотая клетка с мраморными полами и видом на весь город стала для него самой страшной тюрьмой. И единственным окном в тот мир, где он был свободен, стало большое панорамное стекло, за которым текла чужая, яркая жизнь. Он смотрел на неё и тихо шептал одно-единственное слово, ставшее его мантрой, его молитвой и его приговором:
«Сбегу…»