17-22
Я приехал в отель слишком рано, сел на кожаный диван под часами и стал разглядывать девчонок. Во многих пансионах и колледжах уже начались каникулы, и в холле толпились тысячи девчонок, ждали, пока за ними зайдут их кавалеры. Одни девчонки сидели, скрестив ноги, другие держались прямо, у одних девчонок ноги были мировые, у других безобразные, одни девчонки с виду были хорошие, а по другим сразу было видно, что они дрянь,стоит их только поближе узнать. Вообще смотреть на них было приятно, вы меня понимаете. Приятно и вместе с тем как-то грустно, потому что все время думалось: а что с ними со всеми будет? Ну, окончат они свои колледжи, пансионы. Я подумал, что большинство, наверно, выйдут замуж за каких-нибудь гнусных типов. За таких типов, которые только и знают, что хвастать, сколько миль они могут сделать на своей дурацкой машине, истратив всего галлон горючего. За таких типов, которые обижаются как маленькие, когда их обыгрываешь не только в гольф, но и в какую-нибудь дурацкую игру вроде пинг-понга. За очень подлых типов. За типов, которые никогда ни одной книжки не читают. За ужасно нудных типов. Впрочем, это понятие относительное, кого можно считать занудой, а кого - нет. Я ничего в этом не понимаю. Серьезно, не понимаю. Когда я учился в Элктон-хилле, я месяца два жил в комнате с одним мальчишкой, его звали Гаррис Маклин. Он был очень умный и все такое, но большего зануды свет не видал. Голос у него был ужасно скрипучий, и он всегда говорил не умолкая. Все время говорил, и самое ужасное то, что он никогда не говорил о чем-нибудь интересном. Но одно он здорово умел. Этот черт умел свистеть, как никто. Оправляет свою постель или вешает вещи в шкаф - он всегда развешивал свои вещи в шкафу, доводил меня до бешенства, - словом, что-нибудь делает, а сам свистит, если только не долбит тебя своим скрипучим голосом. Он даже умел насвистывать классическую музыку, но лучше всего насвистывал джаз. Насвистывает какую-нибудь ужасно лихую джазовую песню вроде "Блюз на крыше", пока развешивает свои манатки, и так легко, так славно свистит, что просто радуешься. Конечно, я ему никогда не говорил, что он замечательно свистит. Не станешь же человеку говорить прямо в глаза: "Ты замечательно свистишь!" Но хотя я от него чуть не выл - до того он был нудный, - я прожил с ним в одной комнате целых два месяца, и все из-за того, что такого замечательного свистуна никогда в жизни не слыхал. Так что еще вопрос, кто зануда, кто - нет. Может быть, нечего слишком жалеть, если какая-нибудь хорошая девчонка выйдет замуж за нудного типа, - в общем, они довольно безобидные,а может быть, они втайне здорово умеют свистеть или еще что-нибудь. Кто ж его знает, не мне судить.
Наконец моя Салли появилась на лестнице, и я спустился ей навстречу. До чего же она была красивая! Честное слово! В черном пальто и в каком-то черненьком беретике. Обычно она ходит без шляпы, но берет ей шел удивительно. Смешно, что, как только я ее увидел, мне захотелось на ней жениться. Нет, я все-таки ненормальный. Она мне даже не очень нравилась, а тут я вдруг почувствовал, что я влюблен и готов на ней жениться. Ей-богу, я ненормальный,сам сознаю!
- Холден! - говорит она. - Как я рада! Сто лет не виделись! Голос у нее ужасно громкий, даже неловко, когда где-нибудь с ней встречаешься. Ей-то все сходило с рук, потому что она была такая красивая, но у меня от смущения все кишки переворачивало.
- Рад тебя видеть, - сказал я и не врал, ей-богу. - Ну, как живешь?
- Изумительно, чудно! Я не опоздала?
Нет, говорю, но на самом деле она опоздала минут на десять. Но мне было наплевать. Вся эта чепуха, всякие там карикатуры в "Сэтердей ивнинг пост", где изображают, как парень стоит на углу с несчастной физиономией, оттого что его девушка опоздала, - все это выдумки. Если девушка приходит на свидание красивая - кто будет расстраиваться, что она опоздала? Никто!
- Надо ехать, - говорю, - спектакль начинается в два сорок.
Мы спустились по лестнице к стоянке такси.
- Что мы будем смотреть? - спросила она.
- Не знаю. Лантов. Больше я никуда не мог достать билеты.
- Ах, Ланты! Какая прелесть!
Я же вам говорил - она с ума сойдет, когда услышит про Лантов.
Мы немножко целовались по дороге в театр, в такси. Сначала она не хотела, потому что боялась размазать губную помаду, но я вел себя как настоящий соблазнитель, и ей ничего не оставалось. Два раза, когда машина тормозила перед светофорами, я чуть не падал. Проклятые шоферы, никогда не смотрят, что делают. Клянусь, они ездить не умеют. Но хотите знать, до чего я сумасшедший? Только мы обнялись покрепче, я ей вдруг говорю, что я ее люблю и все такое. Конечно, это было вранье, но соль в том, что я сам в ту минуту был уверен в этом. Нет, я ненормальный! Клянусь богом, я сумасшедший!
- Ах, милый, я тебя тоже люблю! - говорит она и тут же одним духом добавляет: - Только обещай, что ты отпустишь волосы. Теперь ежики уже выходят из моды, а у тебя такие чудные волосики!
"Волосики" - лопнуть можно!
Спектакль был не такой дрянной, как те, что я раньше видел. Но в общем дрянь. Про каких-то старых супругов, которые прожили пятьсот тысяч лет вместе. Начинается, когда они еще молодые и родители девушки не позволяют ей выйти за этого типа, но она все равно выходит. А потом они стареют. Муж уходит на войну, а у жены брат - пьяница. В общем неинтересно. Я хочу сказать, что мне было все равно - помирал там у них ктонибудь в семье или не помирал. Ничего там не было - одно актерство. Правда, муж и жена были славные старики - остроумные и все такое, но они меня тоже не трогали. Во-первых, все время, на протяжении всей пьесы, люди пили чай или еще что-то. Только откроется занавес, лакей уже подает кому-нибудь чай или жена кому-нибудь наливает. И все время кто-нибудь входит и выходит - голова кружилась оттого, что какие-то люди непрестанно вставали и садились. Альфред Лант и Линн Фонтанн играли старых супругов, они очень хорошо играли, но мне не понравилось. Я понимал,что они не похожи на остальных актеров. Они вели себя и не как обыкновенные люди, и не как актеры, мне трудно это объяснить, Они так играли, как будто все время понимали, что они - знаменитые. Понимаете, они х о р о ш о играли, только с л и ш к о м хорошо. Понимаете - один еще не успеет договорить, а другой уже быстро подхватывает. Как будто настоящие люди разговаривают, перебивая друг дружку и так далее. Все портило то, что все это с л и ш к о м было похоже, как люди разговаривают и перебивают друг дружку в жизни. Они играли свои роли почти так же, как тот Эрни в Гринич-Вилледж играл на рояле. Когда что-нибудь делаешь слишком хорошо то, если не следить за собой, начинаешь выставляться напоказ. А тогда уже не может быть хорошо. Ну, во всяком случае, в этом спектакле они одни - я говорю про Лантов еще были похожи на людей, у которых башка варит, это надо признать.
После первого акта мы со всеми другими пижонами пошли курить. Ну и картина! Никогда в жизни не видел столько показного ломанья. Курят вовсю, а сами нарочно громко говорят про пьесу, чтобы все слыхали, какие они умные. Какой-то липовый киноактер стоял рядом с нами и тоже курил. Не знаю его фамилию, но в военных фильмах он всегда играет того типа, который трусит перед самым боем. С ним стояла сногсшибательная блондинка, и оба они делали безразличные лица, притворялись, что не замечают, как на них смотрят. Скромные,черти! Мне страшно стало. А моя Салли почти не разговаривала, только восторгалась Лантами, ей было некогда: она всем строила глазки, ломалась.Вдруг она увидела в другом конце курилки какого-то знакомого пижона в темно-сером костюме, в клетчатом жилете. Светский лев. Аристократ. Стоит, накурился до одури, а у самого вид такой скучающий, презрительный. Салли все повторяет:
- Где-то я с ним познакомилась, я его знаю!
Всегда она всех знала. До того мне надоело, что она все время говорит одно и то же, что я ей сказал:
- Знаешь что, ну и ступай, целуйся с ним, он, наверно, обрадуется.
Она страшно обиделась на меня. Наконец этот пижон ее узнал, подошел к нам и поздоровался. Вы бы видели,как она здоровалась! Как будто двадцать лет не виделись. Можно подумать, что их детьми купали в одной ванночке. Такие друзья, что тошно смотреть. Самое смешное, что они, наверно, только о д и н р а з и виделись на какой-нибудь идиотской вечеринке. Наконец, когда они перестали пускать пузыри от ра- дости, Салли нас познакомила. Звали его Джордж, не помню, как дальше, он учился в Эндовере. Да-да, арис- тократ! Вы бы на него посмотрели, когда Салли спроси- ла его, нравится ли ему пьеса. Такие, ка он,все делают напоказ, они даже место себе расчищают, прежде чем ответить на вопрос. Он сделал шаг назад - и наступил прямо на ногу даме, стоявшей сзади. Наверно, отдавил ей все ногу! Он изрек, что пьеса само по себе не ше- девр, но, конечно, Ланты - "сущие ангелы". Ангелы, черт его дери! Ангелы! Подохнуть можно.
Потом он и Салли стали вспоминать всяких знакомых. Такого ломанья я еще в жизни не видел. Наперебой называли какой-нибудь город и тут же вспоминали, кто там живет из общих знакомых. Меня уже тошнило от них, когда кончился антракт. А в следующем антракте они опять завели эту волынку. Опять вспоминали какие-то места и каких-то людей. Хуже всего, что у этого пижона был такой притворный, аристократический голос, такой, знаете, утомленный снобистский голосишко. Как у девчонки. И не постеснялся, мерзавец, отбивать у меня девушку. Я даже думал, что он сядет рядом с нами в такси, он после спектакля квартала два шел с нами вместе, но он должен был встретиться с другими пижонами, в коктейльной. Я себе представил, как они сидят в каком-нибудь баре в своих пижонских клетчатых жилетках и критикуют спектакли, и книги, и женщин, а голоса у них такие усталые, снобистские. Сдохнуть можно от этих типов.
Мне и на Салли тошно было смотреть, когда мы сели в такси; зачем она десять часов слушала этого подонка из Эндовера? Я решил было отвезти ее домой - честное слово! - но она вдруг сказала:
- У меня гениальная мысль! - Вечно у нее гениальные мысли. - Знаешь что, - говорит, - когда тебе надо домой обедать? Ты очень спешишь или нет? Тебя дома ждут к определенному часу?
- Меня? Нет, нет, никто меня не ждет! - говорю. И это была истинная правда. - А что?
- Давай поедем кататься на коньках в Радио-сити.
Вот какие у нее гениальные мысли!
- Кататься в Радио-сити? Как, прямо сейчас?
- Хоть на часок, не больше. Тебе не хочется? Конечно,, если тебе неохота...
- Разве я сказал, что не хочу? - говорю. - Пожалуйста. Если тебе так хочется.
- Ты правда хочешь? Если не хочешь - не надо. Мне решительно все равно.
Оно и видно!
- Там дают напрокат такие чудные короткие юбочки, - говорит Джаннет Кальц на прошлой неделе брала.
Вот почему ей не терпелось туда пойти. Хотела покрасоваться в этой юбчонке, которая еле-еле прикрывает зад. Словом, мы туда пошли, и нам сначала выдали коньки, а потом Салли надела такую синенькую юбочку, в которой только задом вертеть. Но это ей дьявольски шло, надо сознаться. И не подумайте, что она этого не понимала. Нарочно шла впереди меня, чтоб я видел, какой у нее красивый круглый задик. Надо сознаться, он и вправду ничего.
Но самое смешное, что на всем этом проклятом катке мы катались х у ж е в с е х. Да-да, хуже всех! Ужас, что творилось! У Салли лодыжки так подворачивались, что терлись прямо об лед. И не только вид был дурацкий, наверно, ей и больно было до черта. По крайней мереЮ, у меня все болело. Я чуть не умер. Вы бы нас видели! И противнее всего, что сотни две зевак стояли и смотрели - делать им больше было нечего, только смотреть, как люди падают.
- Может, хочешь пойти в бар, возьмем столик, выпьем чего-нибудь? сказал я ей наконец.
- Вот это ты гениально придумал! - говорит. Она просто замучилась. Бесчеловечно так себя мучить, мне ее даже стало жалко.
Мы сняли эти подлые коньки и пошли в бар, где можно выпить, посидеть в одних чулках и посмотреть издали на конькобежцев. У столика Салли сняла перчатки, и я дал ей сигарету. Вид у нее был довольно несчастный. Подошел официант, я заказал для нее кока-колу, а для себя - виски с содовой, только этот подлец отказался подать мне виски, пришлось тоже пить кока-колу. Потом я стал зажигать спички. Я часто это делаю, когда находит настроение. Даю спичке сгореть до конца, так что держать нельзя, и бросаю в пепельницу. Нервная привычка.
Вдруг ни с того ни сего Салли спрашивает:
- Слушай, мне надо точно знать, придешь ты к нам в сочельник убирать елку или нет? Мне надо знать заранее.
Видно, она злилась, оттого что ноги болели после этих коньков.
- Я же тебе писал,что приду. Ты меня раз двадцать спрашивала. Конечно приду.
- Понимаешь, мне надо знать наверняка, - говорит. А сама озирается, смотрит, нет ли тут знакомых.
Вдруг я перестал жечь спички, наклонился к ней через весь стол. Мне надо было о многом с ней поговорить.
- Слушай, Салли! - говорю.
- Что? - спрашивает. А сама смотрит на какую-то девчонку в другом конце зала.
- С тобой случается, что вдруг все осточертевает? - спрашиваю. Понимаешь, бывает с тобой так, что тебе кажется - все проваливается к чертям, если ты чего-нибудь не сделаешь, бывает тебе страшно? Скажи, ты любишь школу, вообще все?
- Нет, конечно, там скука смертная.
- Но ты ее н е н а в и д и ш ь или нет?Я знаю, что это скука смертная, но ты н е н а в и д и ш ь все это или нет?
- Как тебе сказать? Не то что ненавижу. Всегда както приходится...
- А я ненавижу. Господи, до чего я все это ненавижу. И не только школу. Все ненавижу. Ненавижу жить в НьюЙорке. Такси ненавижу, автобусы, где кондуктор орет на тебя, чтоб выходили через заднюю площадку, ненавижу знакомиться с ломаками, которые называют Лантов "ангелами", ненавижу ездить в лифтах, когда просто хочется выйти на улицу, ненавижу мерить без конца костюмы у Брукса, когда тебе...
- Не кричи, пожалуйста! - перебила Салли.
Глупо, я и не думал кричать.
- Например, машины, - сказал я ужасно тихим голосом. - Смотри, как люди сходят с ума по машинам. Для них трагедия, если на их машине хоть малейшая царапина, а они вечно рассказывают, на сколько миль хватает галлона бензина, а как только купят новую машину, сейчас же начинают ломать голову, как бы им обменять ее на самую новейшую марку. А я даже с т а р ы е машины не люблю. Понимаешь, мне не интересно. Лучше бы я себе завел лошадь, черт побери. В лошадях хоть есть что-то человеческое. С лошадью хоть поговорить можно.
- Не понимаю, о чем ты... Ты так перескакиваешь...
- Знаешь, что я тебе скажу? - сказал я. - Если бы не ты, я бы сейчас не сидел в Нью-Йорке. Если бы не ты, я бы, наверно, сейчас удрал к черту на рога. Куда-нибудь в леса или еще подальше. Ты - единственное, изза чего я торчу здесь.
- Какой ты милый! - говорит. Но сразу было видно, что ей хочется переменить разговор.
- Ты бы поучилась в мужской школе. Попробовала бы! - говорю. Сплошная липа. И учатся только для того, чтобы стать какими-нибудь пронырами, заработать на какой-нибудь треклятый "кадиллак", да еще вечно притворяются, что им очень важно, проиграет их футбольная команда или нет. А целые дни только и разговору что про выпивку, девочек и что такое секс, и у всякого своя компания, какая-нибудь гнусная мелкая шайка. У баскетбольных игроков - своя шайка, у католиков - своя, у этих треклятых интеллектуалов - своя, у игроков в бридж - своя компания. Даже у абонентов этого дурацкого Книжного клуба - своя шайка. Попробуй с кем-нибудь поговорить по-настоящему.
- Нет, это неверно! - сказала Салли. - Многим мальчишкам школа куда больше дает.
- Согласен! Согласен, что многим школа дает больше. А мне - ничего! Понятно? Я про это и говорю. Именно про это, черт побери! Мне вообще ничто ничего не дает. Я в плохом состоянии. Я в ужасающем состоянии!
- Да, ты в ужасном состоянии.
И вдруг мне пришла в голову мысль.
- Слушай! - говорю. - Вот какая у меня мысль. Хочешь удрать отсюда ко всем чертям? Вот что я придумал. У меня есть один знакомый в Гринич-Вилледж, я у него могу взять машину недельки на две. Он учился в нашей школе и до сих пор должен мне десять долларов. Мы можем сделать вот что. Завтра утром мы можем поехать в Массачусетс, в Вермонт, объездить там всякие места. Красиво там до черта, понимаешь? Удивительно красиво! - Чем больше я говорил, тем больше я волновался. Я даже наклонился и схватил Салли за руку, идиот проклятый! - Нет, кроме шуток! - говорю. - У меня есть около ста восьми-десяти долларов на книжке. Завтра утром, как только откроют банк, я их возьму, а потом можно поехать и взять машину у этого парня. Кроме шуток. Будем жить в туристских лагерях и во всяких таких местах, пока деньги не кончатся. А когда кончатся, я могу достать работу, будем жить где нибудь у ручья, а потом когда-нибудь мы с тобой поженимся, все как надо. Я сам буду рубить для нас дрова зимой. Честное слово, нам так будет хорошо, так весело! Ну как? Ты поедешь со мной? Поедешь, да?
- Да как же можно? - говорит Салли. Голос у нее был злой.
- А почему нельзя? Почему,черт подери?
- Не ори на меня пожалуйста! - говорит. И главное, врет, ничуть я на нее не орал.
- Почему нельзя? Ну почему?
- Потому что нельзя - и все! Во-первых, мы с тобой, в сущности, еще д е т и. Ты подумал, что мы будем делать, когда деньги кончатся, а работу ты не достанешь? Мы с голоду умрем. И вообще все это такие фантазии, что и говорить не...
- Не правда. Это не фантазия! Я найду работу! Не беспокойся! Тебе об этом нечего беспокоиться! В чем же дело? Не хочешь со мной ехать? Так и скажи!
- Не в том дело. Вовсе не в том, - говорит Салли. Я чувствовал, что начинаю ее ненавидеть. - У нас уйма времени впереди, тогда все будет можно. Понимаешь,после того как ты окончишь университет и мы с тобой поженимся. Мы сможем поехать в тысячу чудных мест. А теперь ты...
- Нет, не сможем. Никуда мы не сможем поехать, ни в какую тысячу мест. Все будет по-другому, - говорю. У меня совсем испортилось настроение.
- Что? Я не слышу. То ты на меня орешь, то бормочешь под нос...
- Я говорю - нет, никуда мы не поедем, ни в какие "чудные места", когда я окончу университет и все такое. Ты слушай ушами! Все будет по-другому. Нам придется спускаться в лифте с чемоданами и кучей вещей. Нам придется звонить всем родственникам по телефону, прощаться, а потом посылать им открытки из всяких гостиниц. Я буду работать в какой-нибудь конторе,зарабатывать уйму денег, и ездить на работу в машине или в автобусах по Мэдисон-авеню, и читать газеты, и играть в бридж все вечера, и ходить в кино, смотреть дурацкие короткометражки, и рекламу боевиков, и кинохронику. Кинохронику. Ох, мать честная! Сначала какие-то скачки, потом дама разбивает бутылку над кораблем, потом шимпанзе в штанах едет на велосипеде. Нет, это все не то! Да ты все равно ни черта не понимаешь!
- Может быть, не понимаю! А может быть, ты сам ничего не понимаешь! говорит Салли. Мы уже ненавидели друг друга до визгу. Видно было, что с ней бессмысленно разговаривать по-человечески. Я был ужасно зол на себя, что затеял этот разговор.
- Ладно, давай сматываться отсюда! - говорю. - И вообще катись-ка ты, знаешь куда...
Ох и взвилась же она, когда я это сказал! Знаю, не надо было так говорить, и я никогда бы не выругался, если б она меня не довела. Обычно я при девчонках никогда в жизни не ругаюсь. Уж и взвилась она! Я извинялся как ошалелый, но она и слушать не хотела. Даже расплакалась. По правде говоря, я немножко испугался, я испугался, что она пойдет домой и пожалуется своему отцу, что я ее обругал. Отец у нее был такой длинный, молчаливый, он вообще меня недолюбливал, подлец. Он сказал Салли, что я очень шумный.
- Нет,серьезно, прости меня! - Я очень ее уговаривал.
- Простить! Тебя простить! Странно - говорит. Она все еще плакала, и вдруг мне стало как-то жалко,что я ее обидел.
- Пойдем, я тебя провожу домой. Серьезно.
- Я сама доберусь, спасибо! Если ты думаешь, что я тебе позволю провожать меня, значит, ты дурак. Ни один мальчик за всю мою жизнь при мне так не ругался.
Что-то в этом было смешное, если подумать, и я вдруг сделал то, чего никак не следовало делать. Я захохотал. А смех у меня ужасно громкий и глупый. Понимаете, если бы я сидел сам позади себя в кино или еще где-нибудь, я бы, наверно, наклонился и сказал самому себе, чтобы так не гоготал. И тут Салли совсем взбесилась.
Я не уходил, все извинялся, просил у нее прощения, но она никак не хотела меня простить. Все твердила - уходи, оставь меня в покое. В конце концов я и ушел. Забрал свои башмаки и одежду и ушел без нее. Не надо было ее бросать, но мне уже все осточертело.
А по правде говоря, я и сам не понимал, зачем ей все это наговорил. Насчет поездки в Массачусетс, в Вермонт, вообще все. Наверно, я не взял бы ее с собой, даже если б она сама напрашивалась. Разве с такими, как она, можно путешествовать? Но самое страшное, что я и с к р е н н е предлагал ей ехать со мной. Это самое страшное. Нет, я все-таки ненормальный, честное слово!
18
Мне захотелось есть, когда я вышел с катка, и я забежал в буфет, съел бутерброд с сыром и выпил молока, а потом зашел в телефонную будку. Я подумал - может быть все-таки звякнуть Джейн еще раз, узнать, приехала она домой или нет. Ведь у меня весь вечер был свободен, и я подумал - звякну ей, и, если она уже дома, я ее приглашу куда-нибудь потанцевать. Я ни разу с ней не танцевал за все наше знакомство. Это было четвертого июля в клубе. Тогда мы еще были мало знакомы и я не решился отбить ее у кавалера. Она была с отвратительным типом, с Элом Пайком, который учился в Чоуте. Я его тоже мало знал, только он вечно вертелся около бассейна. Он носил такие белые нейлоновые плавки и вечно прыгал с вышки. Целыми днями прыгал каким-то дурацким стилем. Больше он ничего не умел, но, видно, считал себя классным спортсменом. Сплошные мускулы - и никаких мозгов. Словом, Джейн в тот вечер танцевала с ним. Мне это было непонятно. Когда мы с ней подружились, я ее спросил, как она могла встречаться с таким заносчивым гадом, как этот Эл Пайк. Но Джейн сказала, что он вовсе не задается. Она сказала, что у него наоборот, этот самый комплекс неполноценности. Вообще видно было, что ей его жаль, да она и не притворялась. Она всерьез его жалела. Странные люди эти девчонки. Каждый раз, когда упоминаешь какого-нибудь чистокровного гада - очень подлого или очень самовлюбленного, каждый раз, как про него заговоришь с девчонкой, она непременно скажет, что у него "комплекс неполноценности". Может быть, это и верно,но это не мешает ему быть гадом. Один раз я познакомил подругу Роберты Уолш с одним моим приятелем. Его звали Боб Робинсон, вот у него по-настоящему был комплекс неполноценности. Сразу было видно, что он стеснялся своих родителей, потому что они говорили "хочут" или "хочете", и все в таком роде, а кроме того, они были довольно бедные. Но сам он был вовсе не из худших. Очень славный малый, но подруге Роберты Уолш он совершенно не понравился. Она сказала Роберте, что он задается, а решила она, что он задается, потому, что он случайно назвал себя капитаном команды дискуссионного клуба. Такая мелочь - и она уже решила, что он задается! Вся беда с девчонками в том, что, если им мальчик нравится, будь он хоть сто раз гадом, они непременно скажут, что у него комплекс неполноценности, а если мальчик не нравится, будь он хоть самым славный малый на свете, с самым настоящим комплексом, они все равно скажут, что он задается. Даже с умными девчонками так бывает.
В общем, я опять позвонил старушке Джейн, но никто не подошел, и пришлось повесить трубку. Я стал просматривать свою записную книжку, искать, с кем бы мне провести вечер. К несчастью, у меня в книжке были записаны только три телефона: Джейн,мистера Антолини - он был моим учителем в Элктоне-хилле - и потом служебный телефон отца. Вечно я забываю записать телефоны. В конце концов пришлось позвонить одному типу, Карлу Льюсу. Он окончил Хуттонскую школу, когда я уже оттуда ушел. Он был старше меня года на три, и я его не особенно любил, но он был ужасно умный - у него был самый высокий показатель умственного развития во всей школе, - и я подумал, может быть, он пообедает со мной и мы поговорим о чем-нибудь умном. Иногда он интересно рассказывал. Я решил ему звякнуть. Он уже учился в Колумбийском университете, но жил на Шестьдесят пятой улице, и я знал, что он дома. Когда я до него дозвонился,он сказал, что в обед занят, но может встретиться со мной в десять вечера в Викер-баре, на Пятьдесят четвертой. По-моему, он очень удивился, когда услышал мой голос. Один разя его обозвал толстозадым ломакой.
До десяти часов надо было как-то убить время, и я пошел в кино в Радио-сити. Хуже нельзя было ничего придумать, но я был рядом и совершенно не знал, куда деваться.
Я вошел, когда начался дивертисмент. Труппа Рокетт выделывала бог знает что - знаете, как они танцуют, все в ряд, обхватив друг дружку за талию. Публика хлопала как бешеная, и какой-то тип за мной все время повторял: "Знаете как это называется? Математическая точность!" Убил. А после труппы Рокетт выкатился на роликах человек во фраке и стал нырять под маленькие столики и при этом острить. Катался он здорово, но мне было скучновато, потому что я все время представлял себе, как он целыми днями тренируется, чтобы потом кататься по сцене на роликах. Глупое занятие. А после него рождественская пантомима, ее каждый год ставят в Радио-сити на рождество. Вылезли всякие ангелы из ящиков, потом какие-то типы таскали на себе распятия по всей сцене, а потом они хором во все горло пели "Приидите, верующие!". Здорово запущено! Знаю, считается, что все это ужасно религиозно и красиво,но где же тут религия и красота, черт меня дери, когда кучка актеров таскает распятия по сцене? А когда они кончили петь и стали расходиться по своим местам, видно было, что им не терпится уйти к чертям, покурить, передохнуть. В прошлом году я видел это представление с Салли Хейс, и она все восторгалась - ах, какая красота, ах, какие костюмы! А я сказал,что бедного Христа, наверно, стошнило бы, если б он посмотрел на эти маскарадные тряпки. Салли сказала,что я богохульник и атеист. Наверно, так оно и есть. А вот одна штука Христу, наверно, понравилась бы -это ударник из оркестра. Я его помню с тех пор, как мне было лет восемь. Когда родители водили сюда меня с братом Алли, мы всегда пересаживались к самому оркестру, чтобы смотреть на этого ударника. Лучше его я никого не видал. Правда, за весь номер ему всего раза два удавалось стукнуть по этой штуке, и все-таки у него никогда не было скуки на лице, пока он ждал. Но уж когда он наконец ударит,у него это выходит так хорошо, так чисто, даже по лицу видно, как он старается. Когда мы с отцом ездили в Вашингтон, Алли послал этому ударнику открытку, но, наверно, тот ее не получил. Мы толком не знали,как написать адрес.
Наконец рождественская пантомима окончилась и запустили этот треклятый фильм. Он был до того гнусный, что я глаз не мог отвести. Про одного англичанина, Алека, не помню, как дальше. Он был на войне и в госпитале потерял память. Выходит из госпиталя с палочкой, хромает по всему городу, по Лондону, и не знает, где он. На самом деле он герцог, но этого не помнит. Потом встречается с такой некрасивой, простой, честной девушкой, когда она лезет в автобус. У нее слетает шляпка, он ее подхватывает,а потом они вдвоем забираются на верхотуру и начинают разговор про Чарльза Диккенса. Оказывается, это их любимый писатель. Он даже носит с собой "Оливер Твиста", и она тоже. Меня чуть не стошнило. В общем, они тут же влюбляются друг в друга, потому что оба помешаны на Чарлзе Диккенсе, и он ей помогает наладить работу в издательстве. Забыл сказать, эта девушка - издатель. Но у нее работа идет неважно, потому что брат у нее пьяница и все деньги пропивает. Он очень ожесточился, этот самый брат, потому что на войне он был хирургом, а теперь уже не может делать операции, нервы у него ни к черту, вот он и пьет, как лошадь, день и ночь, хотя в общем он довольно умный. Словом, Алек пишет книжку, а девушка ее издает, и они загребают кучу денег. Они совсем было собрались пожениться, но тут появляется другая девушка, некая Марсия. Эта Марсия была невестой Алека до того, ка он потерял память, и она его узнает, когда он надписывает в магазине свою книжку любителям автографов. Марсия говорит бедняге Алеку, что он на самом деле герцог, но он ей не верит и не желает идти с ней в гости к своей матери. А мать у него слепая, как крот. Но та, другая девушка, некрасивая, заставляет его пойти. Она ужасно благородная, и все такое. Он идет, но все равно память к нему не возвращается, даже когда его огромный датский дог прыгает на него как сумасшедший, а мать хватает его руками за лицо и приносит ему плюшевого мишку, которого он обцеловывал в раннем детстве. Но в один прекрасный день ребята играли на лужайке в крикет и огрели этого Алека мячом по башке. Тут к нему сразу возвращается память, он бежит домой и целует свою мать в лоб. Он опять становится настоящим герцогом и совершенно забывает ту простую девушку, у которой свое издательство. Я бы рассказал вам, как было дальше, но боюсь, что меня стошнит. Дело не в том, что я боюсь испортить вам впечатление, там и портить нечего. Словом, все кончается тем, что Алек женится на этой простой девушке, а ее брат, хирург, который пьет, приводит свои нервы в порядок и делает операцию мамаше Алека, чтобы она прозрела, и тут этот бывший пьяница и Марсия влюбляются друг в друга. А в последних кадрах показано, как все сидят за длиннющим столом и хохочут до коликов, потому что датский дог вдруг притаскивает кучу щенков. Все думали, что он кобель, а оказывается, это сука. В общем, могу одно посоветовать: если не хотите, чтоб вас стошнило прямо на соседей, не ходите на этот фильм.
Но кого я никак не мог понять, так это даму, которая сидела рядом со мной и всю картину проплакала. И чем больше там было липы, тем она горше плакала. Можно было бы подумать, что она такая жалостливая, добрая, но я сидел рядом и видел, какая она добрая. С ней был маленький сынишка, ему было скучно до одури, и он все скулил, что хочет в уборную, а она его не вела. Все время говорила - сиди смирно, веди себя прилично. Волчица и та, наверно,добрее. Вообще, если взять десять человек из тех, кто смотрит липовую картину и ревет в три ручья, так поручиться можно,что из них девять окажутся в душе самыми прожженными сволочами. Я вам серьезно говорю.
Когда картина кончилась, я пошел к Викер-бару, где должен был встретиться с Карлом Льюсом, и, пока шел, все думал про войну. Военные фильмы всегда наводят на такие мысли. Наверно, я не выдержал бы, если бы пришлось идти на войну. Вообще не страшно, если бы тебя просто отправили куда-нибудь и там убили, но ведь надо торчать в а р м и и бог знает сколько времени. В этом все несчастье. Мой брат, Д.Б., четыре года как проклятый торчал в армии. Он и на войне был, участвовал во втором фронте, и все такое - но, по-моему, он ненавидел армейскую службу больше, чем войну. Я был еще совсем маленький, но помню, когда он приезжал домой в отпуск, он все время лежал у себя на кровати. Он даже в гостиную выходил редко. Потом он попал в Европу, на войну, но не был ранен, и ему даже не пришлось ни в кого стрелять. Целыми днями он только и делал, что возил какого-то ковбойского генерала в штабной машине. Он как-то сказал нам с Алли, что, если б ему пришлось стрелять, он не знал бы в кого пустить пулю. Он сказал, что в армии полно сволочей, не хуже, чем у фашистов. Помню,как Алли его спросил - может быть, ему полезно было побывать на войне, потому что он писатель и теперь ему есть о чем писать. А он заставил Алли принести ему бейсбольную рукавицу со стихами и потом спросил: кто лучше писал про войну - Руперт Брук или Эмили Дикинсон? Алли говорит - Эмили Дикинсон. Я про это ничего сказать не могу - стихов я почти не читаю, но я твердо знаю одно: я бы наверняка спятил, если б мне пришлось служить в армии с типами вроде Экли, Стрэдлейтера и того лифтера, Мориса, маршировать с ними, жить вместе. Как-то я целую неделю был бойскаутом, и меня уже мутило, когда я смотрел в затылок переднему мальчишке. А нас все время заставляли смотреть в затылок переднему. Честное слово,если будет война, пусть меня лучше сразу выведут и расстреляют. Я и сопротивляться бы не стал. Но одно меня возмущает в моем старшем брате: ненавидит войну, а сам прошлым летом дал мне прочесть эту книжку - "Прощай, оружие!". Сказал, что книжка потрясающая. Вот чего я никак не понимаю. Считается, что он славный малый. Не понимаю, как это Д.Б. ненавидит войну, ненавидит армию и все-таки восхищается этим ломакой. Не могу я понять, почему ему нравится такая липа и в то же время нравится и Ринг Ларднер, и "Великий Гэтсби". Он на меня обиделся, Д.Б., когда я ему это сказал, заявил, что я еще слишком мал, чтобы оценить "Прощай оружие!", но, по-моему, это неверно. Я ему говорю - нравится же мне ринг Ларднер и "Великий Гэтсби". Особенно "Великий Гэтсби". Да, Гэтсби. Вот это человек. Сила!
В общем я рад, что изобрели атомную бомбу. Если когда-нибудь начнется война, я усядусь прямо на эту бомбу. Добровольно сяду, честное благородное слово!
19
Может быть, вы не жили в Нью-Йоркек и не знаете, что Викер-бар находится в очень шикарной гостинице - "Сетон-отель". Раньше я там бывал довольно часто, но потом перестал. Совсем туда не хожу. Считается, что это ужасно изысканный бар, и все пижоны туда лезут. А три раза за вечер там выступали эти француженки, Тина и Жанин, играли на рояле и пели. Одна играла на рояле совершенно мерзко, а другая пела песни либо непристойные, либо французские. Та, которая пела, Жанин, сначала выйдет к микрофону и прошггепелявит, прежде чем запоет. Скажет: "А теперь ми вам спойёмь маленьки песенка "Вуле ву Франсэ". Этотпесенка про ма-а-аленки франсуски дэвюшка, котори приехаль в ошень болшой город, как Нуу-Йорк, и влюблялв ма-аленьки малшику из Бруклин. Ми увэрен, что вам ошень понравиль!" Посюсюкает, пошепелявит, а потом споет дурацкую песню наполовину по-английски, наполовину по-французски, а все пижоны начинают с ума сходить от восторга. Посидели бы вы там подольше, послушали бы, как эти подонки аплодируют, вы бы весь свет возненавидели, клянусь честью. А сам хозяин бара тоже скотина. Ужасающий сноб. Он с вами ни слова не скажет, если вы не какая-нибудь важная шишка или знаменитость. А уж если ты знаменитость, тут он в лепешку расшибется, смотреть тошно. Подойдет, улыбнется этак широко, простодушно - смотрите, какой я чудный малый! спросит: "Ну, как там у вас, в Коннектикуте?", или:"Ну, как там у вас, во Флориде?" Гнусный бар, кроме шуток. Я туда почти что совсем перестал ходить.
Было еще довольно рано, когда я туда добрался. Я сел у стойки народу было много - и выпил виски с содовой, не дождавшись Льюса. Я вставал с табуретки, когда заказывал: пусть видят, какой я высокий, и не принимают меня за несовершеннолетнего. Потом я стал рассматривать всех пижонов. Тот, что сидел рядом со мной, по-всякому обхаживал свою девицу. Все уверял, что у нее аристократические руки. Меня смех разбирал. А в другом конце бара собрались психи. Вид у них, правда, был не слишком психоватый - ни длинных волос, ничего такого, но сразу можно было сказать, кто они такие. И наконец явился сам Льюс.
Льюс - это тип. Таких поискать. Когда мы учились в Хуттонской школе, он считался моим репетитором-старшеклассником. Но он только делал и делал, что вел всякие разговоры про секс поздно ночью, когда у него в комнате собирались ребята. Он здорово знал про всякое такое, особенно про всяких психов. Вечно он нам рассказывал про каких-то извращенцев, которые гоняются за овцами или зашивают в подкладку шляп женские трусики. Этот Льюс наизусть знал, кто педераст, а кто лесбиянка, чуть ли не по всей Америке. Назовешь какую-нибудь фамилию, чью угодно, и Льюс тут же тебе скажет, педераст он или нет. Просто иногда трудно поверить, что все эти люди - киноактеры и прочее - либо педерасты, либо лесбиянки. А ведь многие из них были женаты. Черт его знает, откуда он это выдумал. Сто раз его переспросишь: "Да неужели Джо Блоу тоже из этих! Джо Блоу, такая громадина, такой силач, тот, который всегда играет гангстеров и ковбоев, неужели и он?" И Льюс отвечал: "Безусловно!" Он всегда говорил: "Безусловно!" Он говорил, что никакого значения не имеет, женат человек или нет. Говорил, что половина женатых людей - извращенцы и сами этого не подозревают. Говорил - каждый может вдруг стать таким, если есть задатки. Пугал нас до полусмерти. Я иногда ночь не спал,все боялся - вдруг я тоже стану психом? Но самое смешное, что, по-моему,сам Льюс был не совсем нормальный. Вечно он трепался бог знает о чем, а в коридоре жал из тебя масло, пока тыне задохнешься. И всегда оставлял двери из уборной в умывалку открытыми, ты чистишь зубы или умываешься, а он с тобой оттуда разговаривает. По-моему, это тоже какое-то извращение, ей-богу. В школах я часто встречал настоящих психов, и вечно они выкидывали такие фокусы. Потому я и подозревал, что Льюс сам такой. Но он ужасно умный, кроме шуток.
Он никогда не здоровается, не говорит "привет". И сейчас он сразу заявил, что пришел на одну минутку. Сказал, что у него свидание. Потом велел подать себе сухой мартини. Сказал, чтоб бармен поменьше разбавлял и не клал маслину. - Слушай, я для тебя присмотрел хорошего психа, - говорю. Вон, в конце стойки. Ты пока не смотри. Я его приметил для тебя.
- Как остроумно! - говорит. - Все тот же прежний Колфилд. Когда же ты вырастешь?
Видно было, что я его раздражаю. А мне стало смешно. Такие типы меня всегда смешат.
- Ну, как твоя личная жизнь? - спрашиваю. Он ненавидел, когда его об этом спрашивали.
- Перестань, - говорит он, - ради бога, сядь спокойно и перестань трепаться.
- А я сижу спокойно, - говорю. - Как Колумбия? Нравится тебе там?
- Безусловно. Очень нравится. Если бы не нравилось, я бы туда не пошел, - говорит. Он тоже иногда раздражал меня.
- А какую специальность ты выбрал? - спрашиваю. - Изучаешь всякие извращения? - Мне хотелось подшутить над ним.
- Ты , кажется, пытаешься острить? - говорит он.
- Да нет, я просто так, - говорю. - Слушай, Льюс, ты очень умный малый, образованный. Мне нужен твой совет. Я попал в ужасное...
Он громко застонал:
- Ох, Колфилд, перестань! Неужто ты не можешь посидеть спокойно, поговорить...
- Ладно, ладно, - говорю. -Не волнуйся!
Видно было, что ему не хочется вести со мной серьезный разговор. Беда с этими умниками. Никогда не могут серьезно поговорить с человеком, если у них нет настроения. Пришлось завести с ним разговор на общие темы.
- Нет, я серьезно спрашиваю, как твоя личная жизнь? По-прежнему водишься с той же куклой, помнишь, тыс ней водился в Хуттоне? У нее еще такой огромный...
- О господи, разумеется, нет!
- Как же так? Где она теперь?
- Ни малейшего представления. Если хочешь знать, она, по-моему, стала чем-то вроде нью-гемпширской блудницы.
- Это свинство! Если она тебе столько позволяла,так ты, по крайней мере, не должен говорить про нее гадости!
- О черт! - сказал Льюс. - Неужели начинается типичный колфилдовский разговор? Ты бы хоть предупредил меня.
- Ничего не начинается, - сказал я, - и все-таки это свинство. Если она так хорошо относилась к тебе, что позволяла...
- Неужто надо продолжать эти невыносимые тирады?
Я ничего не сказал.Испугался, что, если я не замолчу, он встанет и уйдет. Пришлось заказать еще одну порцию виски. Мне вдруг до чертиков захотелось напиться.
- С кем же ты сейчас водишься? - спрашиваю. - Можешь мне рассказать? Если хочешь, конечно!
- Ты ее не знаешь.
- А вдруг знаю? Кто она?
- Одна особа из Гринич-Вилледж. Скульпторша, если уж непременно хочешь знать.
- Ну? Серьезно? А сколько ей лет?
- Бог ты мой, да разве я ее спрашивал!
- Ну, приблизительно сколько?
- Да, наверно, лет за тридцать, - говорит Льюс.
- За т р и д ц а т ь? Да? И тебе это нравится? - спрашиваю. - Тебе нравятся такие старые? - Я его расспрашивал главным образом потому, что он действительно разбирался в этих делах. Немногие так разбирались, как он. Он потерял невинность четырнадцати лет, в Нантакете, честное слово! - Ты хочешь знать, нравятся ли мне зрелые женщины? Безусловно!
- Вот как? Почему? Нет, правда, разве с ними лучше?
- Слушай, я тебе еще раз повторяю: прекрати эти колфилдовские расспросы хотя бы на сегодняшний вечер. Я отказываюсь отвечать. Когда же ты, наконец,станешь взрослым, черт побери?
Я ничего не ответил. Решил помолчать минутку. Потом Льюс заказал еще мартини и велел совсем не разбавлять.
- Слушай, все-таки скажи, ты с ней давно живешь, с этой скульпторшей? - Мне и на самом деле было интересно. - Ты был с ней знаком в Хуттонской школе?
- Нет. Она недавно приехала в Штаты, несколько месяцев назад.
- Да? Откуда же она?
- Представь себе - из Шанхая.
- Не ври! Китаянка, что ли?
- Безусловно!
Врешь! И тебе это нравится? То,что она китаянка?
- Безусловно, нравится.
- Но почему? Честное слово, мне интересно знать - почему?
- Просто меня восточная философия больше удовлетворяет, чем западная, если тебе непременно н а д о знать.
- Какая философия? Сексуальная? Что, разве у них в Китае это лучше? Ты про это?
- Да я не про Китай. Я вообще про Восток. Бог мой! Неужели надо продолжать этот бессмысленный разговор?
- Слушай, я тебя серьезно спрашиваю, - говорю я. - Я не шучу. Почему на Востоке все это лучше?
- Слишком сложно объяснить, понимаешь? -говорит Льюс. - Просто они считают, что любовь - это общение не только физическое, но и духовное. Да зачем я тебе стану...
- Но я тоже так считаю! Я тоже считаю, что это - как ты сказал? - и духовное, и физическое. Честное слово,я тоже так считаю. Но все зависит оттого, с кем у тебя любовь. Если с кем-нибудь, кого ты вовсе...
- Да не ори ты так,ради бога! Если не можешь говорить тихо, давай прекратим этот...
- Хорошо, хорошо, только ты выслушай! - говорю. Я немножко волновался и действительно говорил слишком громко. Бывает, что я очень громко говорю, когда волнуюсь. - По-нимаешь, что я хочу сказать: я знаю, что общение должно быть и физическое и духовное, и красивое, - словом, всякое такое. Но ты пойми, не может так быть с каждой - со всеми девчонками, с которыми целуешься, - не может! Ау тебя может?
- Давай прекратим этот разговор, - говорит Льюс. -Не возражаешь?
- Ладно, но все-таки выслушай! Возьмем тебя и эту китаянку. Что у вас с ней особенно хорошего?
- Я сказал - прекрати!
Конечно, не надо было так вмешиваться в его личную жизнь. Я это понимаю. Но у Льюса была одна ужасно неприятная черта. Когда мы учились в Хуттоне, он заставлял меня описывать самые тайные мои переживания, а как только спросишь его самого, он злится. Не любят эти умники вести умный разговор, они только сами любят разглагольствовать. Считают, что если он замолчал, так ты тоже молчи, если он ушел в свою комнату, так и ты уходи. Когда я учился в Хуттоне, Льюс просто ненавидел, если мы начинали сами разговаривать после того, как он нам рассказывал всякие вещи. Даже если мы собирались в другой комнате, я и мои товарищи, Льюс просто не выносил этого.
Он всегда требовал, чтобы все разошлись по своим комнатам и сидели там, раз он перестал разглагоствовать. Все дело было в том, что он боялся - вдруг ктонибудь скажет что-либо умнее, чем он. Все-таки он уморительный тип.
- Наверно, придется ехать в Китай, - говорю. - Моя личная жизнь ник черту не годится.
- Это естественно. У тебя незрелый ум.
- Верно. Это очень верно, сам знаю, - говорю. - Но понимаешь, в чем беда? Не могу я испытать настоящее возбуждение - понимаешь, настоящее, если девушка мне не нравится. Понимаешь, она должна мне нравится. А если не нравится, так я ее и не хочу, понимаешь? Господи, вся моя личная жизнь из-за этого идет псу под хвост. Дерьмо, а не жизнь!
- Ну, конечно, черт возьми! Я тебе уже в прошлый раз говорил, что тебе надо сделать.
- Пойти к психоаналитику, да? - сказал я. В прошлый раз он мне это советовал. Отец у него психоаналитик.
- Да это твое дело, бог ты мой! Мне-то какая забота, что ты с собой сделаешь?
Я ничего не сказал. Я думал.
- Хорошо, предположим, я пойду к твоему отцу и попрошу его пропсихоанализировать меня, - сказал я. - А что он со мной будет делать? Скажи, что он со мной сделает?
- Да ни черта он с тобой не сделает. Просто поговорит, и ты с ним поговоришь. Что ты, не понимаешь, что ли? Главное, он тебе поможет разобраться в строе твоих мыслей.
- В чем, в чем?
- В строе твоих мыслей. Ты запутался в сложностях... О черт! Что я, курс психоанализа должен тебе читать, что ли? Если угодно, запишись к отцу на прием, не угодно - не записывайся! Откровенно говоря, мне это глубоко без-различно.
Я положил руку ему на плечо. Мне стало очень смешно.
- А ты настоящий друг, сукин ты сын! - говорю. - Ты это знаешь?
Он посмотрел на часы.
- Надо бежать! -говорит он и встает. -Рад был повидать тебя. - Он позвал бармена и велел подать счет.
- Слушай-ка! - говорю. - А твой отец тебя психоанализировал?
- Меня? А почему ты спрашиваешь?
- Просто так. Психоанализировал или нет?
- Как сказать. Не совсем. Просто он помог мне приспособиться к жизни, но глубокий анализ не понадобился. А почему ты спрашиваешь?
- Просто так. Интересно.
- Ну, прощай! Счастливо! - сказал он. Он положил чаевые и собрался уходить.
- Выпей со мной еще! - говорю. - Прошу тебя. Меня тоска заела. Серьезно, останься!
Он сказал, что не может. Сказал, что и так опаздывает, и ушел.
Да, Льюс - это тип. Конечно, он зануда, но запас слов у него гигантский. Из всех учеников нашей школы у него оказался самый большой запас слов. Нам устраивали специальные тесты.
20
Я сидел и пил без конца, а сам ждал, когда же наконец выйдут Тина и Жанин со своими штучками, но их, оказывается, уже не было. Какой-то женоподобный тип с завитыми волосами стал играть на рояле, а потом новая красотка, Валенсия, вышла и запела. Ничего хорошего в ней не было, но во всяком случае, она была лучше, чем Тина с Жанин, - по крайней мере, она хоть песни пела хорошие. Рояль был у самой стойки, где я сидел, и эта самая Валенсия стояла почти что около меня. Я ей немножко подмигнул, но она сделала вид, что даже не замечает меня. Наверно, я не стал бы ей подмигивать,но я уже был пьян как сапожник. Она допела и так быстро смылась,что яне успел пригласить ее выпить со мной. Я позвал метрдотеля и велел ему спросить старушку Валенсию, не хочет ли она выпить со мной. Он сказал, что спросит непременно, но, наверно, даже не передал мою просьбу. Никто никогда не передает, если просишь.
Просидел я в этом проклятом баре чуть ли не до часу ночи, напился там как сукин сын. Совершенно окосел. Но одно я твердо помнил - нельзя шуметь, нельзя скандалить. Не хотелось, чтобы на меня обратили внимание, да еще спросили бы, чего доброго, сколько мне лет. Но до чего я окосел - ужас! А когда я окончательно напился,я опять стал выдумывать эту дурацкую историю, будто у меня в кишках сидит пуля. Я сидел один в баре, с пулей в животе. Все время я держал руку под курткой, чтобы кровь не капала на пол. Я не хотел подавать виду, что я ранен. Скрывал, что меня, дурака, ранили. И тут опять ужасно захотелось звякнуть Джейн по телефону, узнать, вернулась она наконец домой или нет. Я расплатился и пошел к автоматам. Иду, а сам прижимаю руку кране, чтобы крове не капала. Вот до чего я напился!
Но когда я очутился в телефонной будке, у меня прошло настроение звонить Джейн. Наверно, я был слишком пьян. Вместо этого я позвонил Салли.
Я накрутил, наверно, номеров двадцать, пока не набрал правильно. Фу, до чего я был пьян!
- Алло! - крикнул я, когда кто-то подошел к этому треклятому телефону. Даже не крикнул, а заорал, до того я был пьян.
- Кто говорит? - спрашивает ледяной женский голос.
- Это я. Холден Колфилд. Пожалуйста, позовите Салли...
- Салли уже спит. Говорит ее бабушка. Почему вы звоните так поздно, Холден? Вы знаете, который час?
- Знаю! Мне надо поговорить с Салли. Очень важно. Дайте ее сюда!
- Салли спит, молодой человек. Позвоните завтра. Спокойной ночи!
- Разбудите ее! Эй, разбудите ее! Слышите?
И вдруг заговорил другой голос:
- Холден, это я. - Оказывается, Салли. - Это еще что за выдумки?
- Салли? Это ты?
- Да-да! Не ори, пожалуйста! Ты пьян?
- Ага! Слушай! Слушай, эй! Я приду в сочельник, ладно? Уберу с тобой эту чертову елку. Идет? Эй, Салли, идет?
- Да. Ты ужасно пьян. Иди спать. Где ты? С кем ты?
- Салли? Я приду убирать елку, ладно? Слышишь? Ладно? А?
- Да-да. А теперь иди спать. Где ты? Кто с тобой?
- Никого. Я, моя персона и я сам. - Ох, до чего я был пьян! Стою и держусь за живот. - Меня подстрелили! Банда Рокки меня прикончила. Слышишь, Салли? Салли, ты меня слышишь?
- Я ничего не понимаю. Иди спать. Мне тоже надо спать. Позвони завтра.
- Слушай, Салли! Хочешь, я приду убирать елку? Хочешь? А?
- Да-да! Спокойной ночи!
И повесила трубку.
- Спокойной ночи. Спокойной ночи, Салли, миленькая! Солнышко мое, девочка моя милая! - говорю. Представляете себе, до чего я был пьян?
Потом и я повесил трубку. И подумал, что она, наверно, только что вернулась из гостей. Вдруг вообразил, что она где-то веселится с этими Лантами и с этим пшютом из Эндовера. Будто все они плавают в огромном чайнике и разговаривают такими нарочно изысканными голосами, кокетничают напоказ, выламываются. Я уже проклинал себя, что звонил ей. Но когда я напьюсь, я как ненормальный.
Простоял яв этой треклятой будке довольно долго. Вцепился в телефон,чтобы не потерять сознание. Чувствовал я себя, по правде сказать, довольно мерзко. Наконец я все-таки выбрался из будки, пошел в мужскую уборную, шатаясь, как идиот, там налил в умывальник холодной воды и опустил голову до самых ушей. А потом и вытирать не стал. Пускай, думаю, с нее каплет к чертям собачьим. Потом подошел к радиатору у окна и сел на него. Он был такой теплый, уютный. Приятно было сидеть, потому что я дрожал, как щенок. Смешная штука, но стоит мне напиться,как меня трясет лихорадка.
Делать было нечего, я сидел на радиаторе и считал белые плитки на полу. Я страшно промок. Вода с головы лилась за шиворот, весь галстук промок, весь воротник,но мне было наплевать. Тут вошел этот малый, который аккомпанировал Валенсии, этот женоподобный фертик с завитыми волосами, стал приглаживать свои златые кудри. Мы с ним разговорились, пока он причесывался, хотя он был со мной не особенно приветлив.
- Слушайте, вы увидите эту самую Валенсию, когда вернетесь в зал? спрашиваю.
- Это не лишено вероятности! - отвечает. Острит, болван. Везет мне на остроумных болванов.
- Слушайте, передайте ей от меня привет. Спросите, передал ей этот подлый метрдотель привет от меня, ладно?
- Почему ты не идешь домок, Мак? Сколько тебе, в сущности, лет?
- Восемьдесят шесть. Слушайте, передайте ей от меня приветик? Передадите?
- Почему не идешь домой, Мак?
- Не пойду! Ох, и здорово вы играете на рояле, черт возьми!
Я ему нарочно льстил. По правде говоря, играл он на рояле мерзко.
- Вам бы выступать по радио, - говорю. - Вы же красавец. Златые кудри, и все такое. Вам нужен импресарио, а?
Иди домой, Мак. Будь умницей, иди домой и ложись спать.
- Нет у меня никакого дома. Кроме шуток - нужен вам импресарио?
Он даже не ответил. Вышел, и все. Расчесал свои кудри, прилизал из и ушел. Вылитый Стрэдлейтер. Все эти смазливые ублюдки одинаковы. Причешутся, прилижутся и бросают тебя одного.
Когда я наконец встал с радиатора и пошел в гардеробную, я разревелся. Без всякой причины - шел и ревел. Наверно, оттого,что мне было очень уж одиноко и грустно. А когда я подошел к гардеробу, я не мог найти свой номер. Но гардеробщица оказалась очень славной. Отдала пальто без номера. И пластинку "Крошка Шерли Бинз", я ее так и носил с собой. Хотел дать гардеробщице доллар за то, что она такая славная, но она не взяла. Все уговаривала, чтобы я шел домой и лег спать. Я попытался было назначить ей свидание, но она не захотела. Сказала, что годится мне в матери. А я показываю свои седые волосы и говорю, что мне уже сорок четыре года - в шутку, конечно. Она была очень хорошая. Ей даже понравилась моя дурацкая охотничья шапка. Велела мне надеть ее, потому что у меня волосы были совсем мокрые. Славная женщина.
На воздухе с меня слетел весь хмель. Стоял жуткий холод, и у меня зуб на зуб не попадал. Весь дрожу, никак не могу удержаться. Я пошел к Мэдисон-авеню и стал ждать автобуса: денег у меня почти что совсем не оставалось, и нельзя было тратить на такси. Но ужасно не хотелось лезть в автобус. А кроме того, я и сам не знал, куда мне ехать. Я взял и пошел в парк. Подумал, не пойти ли мне мимо того прудика, посмотреть, где эти чертовы утки, там они или нет. Я так и не знал - - там они или их нет. Парк был недалеко, а идти мне все равно было некуда - я даже не знал, где я буду ночевать, - я и пошел туда. Усталости я не чувствовал, вообще ничего не чувствовал, кроме жуткой тоски.
И вдруг, только я зашел в парк, случилась страшная вещь. Я уронил сестренкину пластинку. Разбилась на тысячу кусков. Как была в большом конверте, так и разбилась. Я чуть не разревелся, до того мне стало жалко, но я только вынул осколки из конверта и сунул в карман. Толку от них никакого не было, но выбрасывать не хотелось. Я пошел по парку. Темень там стояла жуткая.
Всю жизнь я прожил в Нью-Йорке и знаю Центральный парк как свои пять пальцев - с самого детства я там и на роликах катался, и на велосипеде, и все-таки я никак не мог найти этот самый прудик. Я отлично знал, что он у Южного выхода, а найти не мог. Наверно, я был пьянее, чем казалось. Я шел, становилось все темнее и темнее, все страшнее и страшнее. Ни одного человека не встретил - и слава богу, наверно, я бы подскочил от страха, если б кто-нибудь попался навстречу. Наконец пруд отыскался. Он наполовину замерз, а наполовину нет. Но никаких уток там не было. Я обошел весь пруд, раз я даже чуть в него не упал, но ни одной-единственной утки не видел. Я подумал было, что они, может быть, спят на берегу, в кустах, если они вообще тут есть. Вот тут я чуть и не свалился в воду, но никаких уток не нашел.
Наконец я сел на скамейку, где было не так темно. Трясло меня как проклятого, а волосы на затылке превратились в мелкие сосульки, хотя на мне была охотничья шапка. Я испугался. А вдруг у меня начнется воспаление легких и я умру? Я представил себе, как миллион притворщиков явится на мои похороны. И дед придет из Детройта - он всегда выкрикивает названия улиц, когда с ним едешь в автобусе, - и тетки сбегутся - у меня одних те тое штук пятьдесят, - и все эти мои двоюродные подонки. Толпища, ничего не скажешь. Они все прискакали, когда Алли умер, вся их свора. Мне Д.Б. рассказывал, что одна дура тетка - у нее вечно изо рта пахнет - все умилялась, какой он лежит б е з - м я т е ж н ы й. Меня там не было, я лежал в больнице. Пришлось лечиться - я очень порезал руку.
А теперь я вдруг стал думать, как я заболею воспалением легких волосы у меня совершенно обледенели - и как я умру. Мне было жалко родителей. Особенно маму, она все еще не пришла в себя после смерти Алли. Я себе представил, как она стоит и не знает, куда девать мои костюмы и мой спортивный инвентарь. Одно меня утешало - сестренку на мои дурацкие похороны не пустят, потому что она еще маленькая. Единственное утешение. Но тут я представил себе, как вся эта гопкомпания зарывает меня на кладбище, кладет на меня камень с моей фамилией, и все такое. А кругом одни мертвецы. Да, стоит только умереть, они тебя сразу же упрячут! Одна надежда, что, когда я умру, найдется умный человек и вышвырнет мое тело в реку, что ли. Куда угодно - только не на это треклятое кладбище. Еще будут приходить по воскресеньям, класть тебе цветы на живот. Вот тоже чушь собачья! На кой черт мертвецу цветы? Кому они нужны?
В хорошую погоду мои родители часто ходят на кладбище, кладут нашему Алли цветы на могилу. Я с ними раза два ходил, а потом перестал. Во-первых, не очень-то весело видеть его на этом гнусном кладбище. Лежит, а вокруг одни мертвецы и памятники. Когда солнце светит, это еще ничего, но два раза, - да, два раза подряд! - когда мы там были, вдруг начинался дождь. Это было нестерпимо. Дождь шел прямо на чертово надгробье, прямо на траву, которая растет у него на животе. Лило как из ведра. И все посетители кладбища вдруг помчались как сумасшедшие к своим машинам. Вот что меня взорвало. Они-то могут сесть в машины, включить радио и поехать в какой-нибудь хороший ресторан обедать - все могут, кроме Алли. Невыносимое свинство. Знаю, там, на кладбище, только его тело, а его душа на небе, и всякая такая чушь, но все равно мне было невыносимо. Так хотелось, чтобы его там не было. Вот вы его не знали, а если бы знали, вы бы меня поняли. Когда солнце светит, еще не так плохо, но солнце-то светит, только когда ему вздумается.
И вдруг, чтобы не думать про воспаление легких, я вытащил свои деньги и стал их пересчитывать, хотя от уличного фонаря света почти не было. У меня осталось всего три доллара: я целое состояние промотал с отъезда из Пэнси. Тогда я подошел к пруду и стал пускать монетки по воде, там, где не замерзло. Не знаю, зачем я это делал, наверно, чтобы отвлечься от всяких мыслей про воспаление легких и смерть. Но не отвлекся.
Опять я стал думать, что будет с Фиби, когда я заболею воспалением легких и умру. Конечно, ребячество об этом думать, но я уже не мог остановиться. Наверно, она очень расстроится, если я умру. Она ко мне хорошо относится. По правде говоря, она меня любит по-настоящему. Я никак не мог выбросить из головы эти дурацкие мысли и наконец решил сделать вот что: пойти домой и повидать ее на случай, если я и вправду заболею и умру. Ключ от квартиры у меня был с собой, и я решил сделать так: проберусь потихоньку в нашу квартиру и перекинусь с Фиби хоть словечком. Одно меня беспокоило - наша парадная дверь скрипит как оголтелая. Дом у нас довольно старый, хозяйский управляющий ленив как дьявол, во всех квартирах двери скрипят и пищат. Я боялся: вдруг мои родители услышат, что я пришел. Но все-таки решил попробовать.
Я тут же выскочил из парка и пошел домой. Всю дорогу шел пешком. Жили мы не очень далеко, а я совсем не устал, и хмель прошел. Только холод стоял жуткий, и кругом - ни души.
21
Мне давно так не везло: когда я пришел домой, наш постоянный ночной лифтер, Пит, не дежурил. У лифта стоял какой-то новый, совсем незнакомый, и я сообразил, что, если сразу не напорюсь на кого-нибудь из родителей, я смогу повидаться с сестренкой, а потом удрать, и никто не узнает, что я при-ходил. Повезло, ничего не скажешь. А к тому же этот новый был какойто придурковатый. Я ему небрежно бросил, что мне надо к Дикстайнам. А Дикстайны жили на нашем этаже. Охотничью шапку я уже снял, чтобы вид был не слишком подозрительный, и вскочил в лифт, как будто мне очень к спеху.
Он уже закрыл дверцы и хотел было нажать кнопку, но вдруг обернулся и говорит:
- А их дома нет. Они в гостях на четырнадцатом этаже.
- Ничего, - говорю, - мне велено подождать. Я их племянник.
Он посмотрел на меня тупо и подозрительно.
- Так подождите лучше внизу, в холле, молодой человек!
- Я бы с удовольствием! Конечно, это было бы лучше, - говорю, - но у меня нога больная, ее надо держать в определенном положении. Лучше я посижу в кресле у их дверей.
Он даже не понял, о чем я, только сказал: "Ну-ну!" - и поднял меня наверх. Неплохо вышло. Забавная штука: достаточно наплести человеку что-нибудь непонятное, и он сделает так, как ты хочешь.
Я вышел на нашем этаже - хромал я, как собака, - и пошел к дверям Дикстайнов. А когда хлопнула дверца лифта, я повернул к нашим дверям. Все шло отлично. Хмель как рукой сняло. Я достал ключ и отпер входную дверь тихо, как мышь. Потом очень-очень осторожно приоткрыл двери и вошел в прихожую. Вот какой гангстер во мне пропадает!
В прихожей было темно, как в аду, а свет, сами понимаете, я включить не мог. Нужно было двигаться очень осторожно, не натыкаться на вещи, чтобы не поднять шум. Но я чувствовал, что я дома. В нашей передней свой, особенный запах, нигде так не пахнет. Сам не знаю чем - не то едой, не то духами, - не разобрать, но сразу чувствуешь, что ты дома. Сначала я хотел пальто и повесить его в шкаф, но там было полно вешалок, они гремят как сумасшедшие, когда открываешь дверцы, и я остался в пальто. Потом тихо-тихо, на цыпочках, пошел к Фибиной комнате. Я знал, что наша горничная меня не услышит, потому что у нее была только одна барабанная перепонка: ее брат проткнул ей соломинкой ухо еще в детстве,она мне сама рассказывала. Она совсем ничего не слышала. Но зато у моих родителей,вернее, у мамы, слух,как у хорошей ищейки. Я даже пробирался мимо из спальни как можно осторожнее. Я даже старался не дышать. Отец еще ничего - его хоть креслом стукнуть по голове, он все равно не проснется,а вот мама - тут только кашляни где-нибудь в Сибири, она все равно услышит. Нервная она как не знаю кто. Вечно по ночам не спит, курит без конца.
Я чуть ли не целый час пробирался к Фибиной комнате. Но ее там не оказалось. Совершенно забыл, из памяти вылетело, что она спит в кабинете Д.Б., когда он уезжает в Голливуд или еще куда-нибудь. Она любит спать в его комнате, потому что это самая большая комната в нашей квартире. И еще потому, что там стоит этот огромный старый стол сумасшедшей величины, Д.Б. купил его у какой-то алкоголички в Филадельфии. И кровать там тоже гигантская - миль десять в ширину, десять - в длину. Не знаю, где он откопал такую кровать. Словом, Фиби любит спать в комнате Д.Б., когда его нет, да он и не возражает. Вы бы посмотрели, как она делает уроки за этим дурацким столом - он тоже величиной с кровать. Фиби почти не видно, когда она за ним делает уроки. А ей это нравится. Она говорит, что свою комнатку не любит за то, что там тесно. Говорит, что любит "распространяться". Просто смех - куда ей там распространяться, дурочке?
Я потихоньку пробрался в комнату Д.Б. и зажег лампу на письменном столе. Моя Фиби даже не проснулась. Я долго смотрел на нее при свете. Она крепко спала, подвернув уголок подушки. И рот приоткрыла. Странная штука: если взрослые спят открыв рот, у них вид противный, ау ребятишек нисколько. С ребятишками все по-другому. Даже если у них слюнки текут во сне - и то на них смотреть не противно.
Я ходил по комнате очень тихо, посмотрел, что и как. Настроение у меня вдруг стало совсем хорошее. Я даже не думал, что заболею воспалением легких. Просто мне стало совсем весело. На стуле около кровати лежало платье Фиби. Она очень аккуратная для своих лет. Понимаете, она никогда не разбрасывает вещи куда попало, как другие ребята. Никакого неряшества. На спинке стула висела светло-коричневая жакетка от костюма, который мама ей купила в Канаде. Блузка и все прочее лежало на сиденье, а туфли, со свернутыми носками внутри, стояли рядышком под стулом. Я эти туфли еще не видел, они были новые. Темно-коричневые, мягкие, у меня тоже есть такие. Они очень шли к костюму, который мама ей купила в Канаде. Мама ее хорошо одевает, очень хорошо. Вкус у моей мамы потрясающий -не во всем, конечно. Коньки, например, она покупать не умеет, но зато в остальном у нее вкус безукоризненный. На Фиби всегда такие платьица - умереть можно! А возьмите других малышей, на них всегда какая-то жуткая одежда, даже если их родители вполне состоятельные. Вы бы посмотрели на нашу Фиби в костюме, который мама купила ей в Канаде! Приятно посмотреть, ей-бугу.
Я сел за письменный стол брата и посмотрел, что на нем лежит. Фиби разложила там свои тетрадки и учебники. Много учебников. Наверху лежала книжка под названием "Занимательная арифметика". Я ее открыл и увидел на первой странице надпись:
Фиби Уэзерфилд Колфилд
4Б-1
Я чуть не расхохотался. Ее второе имя Джозефина, а вовсе не Уэзерфилд! Но ей это имя не нравится. И она каждый раз придумывает себе новое второе имя.
Под арифметикой лежала география, а под географией - учебник правописания. Она отлично пишет. Вообще она очень хорошо учится, но пишет она лучше всего. Под правописанием лежала целая куча блокнотов - у нее их тысяч пять, если не больше. Никогда я не видел, чтоб у такой малышки было столько блокнотов. Я раскрыл верхний блокнот и прочел запись на первой странице:
Бернис жди меня в переменку надо сказать ужасно важ-ную вещь.
На этой странице больше ничего не было. Я перевернул страничку, и на ней было вот что:
Почему в юговосточной аляске столько консервных заводов?
Потому что там много семги.
Почему там ценная дривисина?
Потому что там подходящий климат.
Что сделало наше правительство чтобы облегчить жизнь аляскинским эскимосам?
Выучить на завтра.
Фиби Уэзерфилд Колфилд.
Фиби У. Колфилд
Г-жа Фиби Уэзерфилд Колфилд Передай Шерли!!!!
Шерли ты говоришь твоя планета сатурн, но это всего-навсего марс принеси коньки когда зайдешь за мной.
Я сидел за письменным столом Д.Б. и читал всю записную книжку подряд. Прочел я быстро, но вообще я могу читать эти ребячьи каракули с утра до вечера, все равно чьи. Умора, что они пишут, эти ребята. Потом я закурил сигарету - последнюю из пачки. Я, наверно, выкурил пачек тридцать за этот день. Наконец я решил разбудить Фиби. Не мог же я всю жизнь сидеть у письменного стола, а кроме того, я боялся, что вдруг явятся родители, а мне хотелось повидаться с ней наедине. Я и разбудил ее.
Она очень легко просыпается. Не надо ни кричать над ней, ни трясти ее. Просто сесть на кровать и сказать: "Фиб, проснись!" Она - гоп! - и проснется.
- Холден! - Она сразу меня узнала. И обхватила меня руками за шею. Она очень ласковая. Такая малышка и такая ласковая. Иногда даже слишком. Я ее чмокнул, а она говорит: - Когда ты приехал? - Обрадовалась она мне до чертиков. Сразу было видно.
- Тише! Сейчас приехал. Ну, как ты?
- Чдно! Получил мое письмо? Я тебе написала целых пять страниц.
- Да-да. Не шуми. Получил, спасибо.
Письмо я получил, но ответить не успел. Там все было про школьный спектакль, в котором она участвовала. Она писала, чтобы я освободила себе вечер в пятницу и непременно пришел на спектакль.
- А как ваша пьеса? - спрашиваю. - Забыл название!
- "Рождественская пантомима для американцев", - говорит. - Пьеса дрянь, но я играю Бенедикта Арнольда. У меня самая большая роль! - И куда только сон девался! Она вся раскраснелась, видно, ей было очень интересно рассказывать. - Понимаешь, начинается, когда я при смерти. Сочельник, приходит дух и спрашивает, не стыдно ли мне и так далее. Ну, ты знаешь, не стыдно ли, что предал родину, и все такое. Ты придешь? - Она даже подпрыгнула на кровати. - Я тебе про все написала. Придешь?
- Конечно, приду! А то как же!
- Папа не может прийти. Ему надо лететь в Калифорнию. - Минуты не прошло, а сна ни в одном глазу! Привстала на коленки, держит меня на руку. - Послушай, - говорит, - мама сказала, что ты приедешь только в среду. Да-да, в с р е д у! - Раньше отпустили. Не шуми. Ты всех перебудишь.
- А который час? Мама сказала, что они вернутся очень поздно. Они поехали в гости в Норуолк, в Коннектикут. Угадай, что я делала сегодня вечером? Знаешь, какой фильм видела? Угадай!
- Не знаю, слушай-ка, а они не сказали, в котором часу... - "Доктор" - вот! Это особенный фильм, его показывали в Листеровском обществе. Один только день - только один день, понимаешь? Там про одного доктора из Кентукки, он кладет одеяло девочке на лицо, она калека, не может ходить. Его сажают в тюрьму, и все такое. Чдная картина!
- Да погоди ты! Они не сказали, в котором часу...
- А доктору ее ужасно жалко. Вот он и кладет ей одеяло на голову, чтоб она задохнулась. Его на всю жизнь посадили в тюрьму, но эта девочка, которую он придушил одеялом, все время является ему во сне и говорит спасибо за то, что он ее придушил. Оказывается, это милосердие, а не убийство. Но все равно он знает, что заслужил тюрьму, потому что человек не должен брать на себя то, что полагается делать богу. Нас повела мать одной девочки из моего класса, Алисы Голмборг. Она моя лучшая подруга. Она одна из всего класса умеет... - Да погоди же ты, слышишь? Я тебя спрашиваю: они не сказали, в котором часу вернутся домой?
- Нет, не сказали, мама говорила - очень поздно. Папа взял машину, чтобы не спешить на поезд. А у нас в машине радио! Только мама говорит, что нельзя включать, когда большое движение.
Я как-то успокоился. Перестал волноваться, что меня накроют дома. И вообще подумал - накроют, ну и черт с ним!Вы бы посмотрели на нашу Фиби. На ней была синяя пижама, а по воротнику - красные слоники. Она обожает слонов.
- Значит, картина хорошая, да? - спрашиваю.
- Чудесная, но только у Алисы был насморк, и ее мама все время приставала к ней, не знобит ли ее. Тут картина идет - а она спрашивает. Как начнется самое интересное, так она перегибается через меня и спрашивает? "Тебя не знобит?" Она мне действовала на нервы.
Тут я вспомнил про пластинку.
- Знаешь, я купил тебе пластинку, но по дороге разбил. - Я достал осколки из кармана и показал ей. - - Пьян был.
- Отдай мне эти куски, - говорит. - Я их собираю. - Взяла обломки и тут же спрятала их в ночной столик. Умора!
- Д.Б. приедет домой на рождество? - спрашиваю.
- Мама сказала, может, приедет, а может, нет. Зависит от работы. Может быть, ему придется остаться в Голливуде и написать сценарий про Аннаполис.
- Господи, почему про Аннаполис?
- Там и про любовь, и про все. Угадай, кто в ней будет сниматься? Какая кинозвезда? Вот и не угадаешь!
- Мне не интересно. Подумать только - про Аннаполис! Да что он знает про Аннаполис, господи боже! Какое отношение это имеет к его рассказам? Фу, просто обалдеть можно от этой чуши! Проклятый Голливуд! - А что у тебя с рукой? - спрашиваю. Увидел, что у нее на локте наклеен липкий пластырь. Пижама у нее без рукавов, потому я и увидел.
- Один мальчишка из нашего класса, Кэртис Вайнтрауб, он меня толкнул, когда я спускалась по лестнице в парк. Хочешь покажу? - И начала сдирать пластырь с руки.
- Не трогай! А почему он тебя столкнул с лестницы?
- Не знаю. Кажется, он меня ненавидит, - говорит Фиби. - Мы с одной девчонкой, с Сельмой Эттербери, намазали ему весь свитер чернилами.
- Это нехорошо. Что ты - маленькая, что ли?
- Нет, но он всегда за мной ходит. Как пойду в парк, он - за мной. Он мне действует на нервы.
- А может быть, ты ему нравишься. Нельзя человеку за это мазать свитер чернилами.
- Не хочу я ему нравиться, - говорит она. И вдруг смотрит на меня очень подозрительно: - Холден, послушай! Почему ты приехал до с р е д ы?
- Что?
Да, с ней держи ухо востро. Если вы думаете, что она дурочка, вы сошли с ума.
- Как это ты приехал до среды? - повторяет она. - Может быть, тебя опять выгнали?
- Я же тебе объяснил. Нас отпустили раньше. Весь класс... - Нет, тебя выгнали! Выгнали! - повторила она. И как ударит меня кулаком по коленке. Она здорово дерется, если на нее найдет. - Выгнали! Ой, Холден! - Она зажала себе рот руками. Честное слово, она ужасно расстроилась.
- Кто тебе сказал, что меня выгнали? Никто тебе не...
- Нет, выгнали! Выгнали! - И опять как даст мне кулаком по коленке. Если вы думаете, что было не больно, вы ошибаетесь. - Папа тебя убьет! говорит. И вдруг шлепнулась на кровать животом вниз и навалила себе подушку на голову. Она часто так делает. Просто с ума сходит, честное слово.
- Да брось! - говорю. - Никто меня не убьет. Никто меня пальцем не... ну, перестань, Фиб, сними эту дурацкую подушку. Никто меня и не подумает убивать.
Но она подушку не сняла. Ее не переупрямишь никакими силами. Лежит и твердит:
- Папа тебя убьет. - Сквозь подушку еле было слышно.
- Никто меня не убьет. Не выдумывай. Во-первых, я уеду. Знаешь, что я сделаю? Достану себе работу на каком-нибудь ранчо, хоть на время. Я знаю одного парня, у его дедушки есть ранчо в Колорадо, мне там дадут работу. Я тебе буду писать оттуда, если только я уеду. Ну, перестань! Сними эту чертову подушку. Слышишь, Фиб, брось! Ну, прошу тебя! Брось, слышишь?Но она держит подушку - и все. Я хотел было стянуть с нее подушку, но эта девчонка сильная как черт. С ней драться устанешь. Уж если она себе навалит подушку на голову, она ее не отдаст.
Ну, Фиби, пожалуйста. Вылезай, слышишь? - прошу я ее. - Ну, брось... Эй, Уэзерфилд, вылезай, ну!
Нет, не хочет. С ней иногда невозможно договориться. Наконец я встал, пошел в гостиную, взял сигареты из ящика на столе и сунул в карман. Устал я ужасно.