Родились чтобы умереть

День похорон и казни .Этот день самый худший .

Площадь была наполнена тишиной, гнетущей и мрачной. В воздухе витал запах дождя и свежесрезанных цветов, принесённых людьми для прощания с Эллой. Её тело покоилось на высоком постаменте в центре площади, окружённое белыми лилиями и тонкими свечами, тихо догоравшими под серым небом. Лица собравшихся выражали скорбь, но никто не осмеливался нарушить это мрачное спокойствие.

Кристоф стоял немного в стороне, его фигура вырисовывалась на фоне угрюмого горизонта. Его взгляд был холоден, но в нём горела едва заметная тень удовлетворения. Рядом с ним, скованные цепями, стояли родители Эллы, опустив головы и не поднимая глаз. Их лица были полны страха и отчаяния, они словно знали, что последует за этим страшным моментом прощания.

Когда настала полная тишина, и все взгляды обратились на Кристофа, он шагнул вперёд, и его голос эхом разнёсся по площади:

— Элла была ведьмой, ей суждено было умереть . Она предала наше королевство и нашего короля,— его слова прозвучали зловеще и грозно, словно заклинание, наведённое на всех собравшихся.

Его взгляд пронзил родителей Эллы, стоявших в ужасе перед ним. В глазах матери Эллы блестели слёзы, её плечи тряслись, а отец, побледнев, лишь глядел вперёд, словно примирившись с неизбежным. Толпа начала переговариваться, ощущая, что нечто тёмное надвигается на этот мрачный день.

— Эти двое, — продолжал Кристоф, жестом указывая на родителей Эллы, — виновны в том, что они покрывали Эллу ,и лгали всем.

Прежде чем кто-то успел что-либо сказать, прежде чем прозвучал первый крик ужаса, Кристофу дали в руки факел с огнем . Он при поднёс факел к родителем Эллы, и огонь моментально охватил их, распространяясь, словно яростный зверь.

Толпа вскрикнула, отшатнувшись, люди закрывали глаза или отворачивались, не в силах наблюдать эту страшную сцену. Вопли родителей Эллы, разрывающие тишину, наполнили площадь зловещим эхом, проникая в сердца всех присутствующих.

Кристоф же стоял, не отводя взгляда, его лицо оставалось холодным, без намёка на жалость или угрызения совести.

Гнев вспыхнул в Дэви, словно разъярённое пламя, поднимаясь от самой глубины её души. Она стояла, стиснув кулаки так сильно, что ногти впивались в ладони, оставляя глубокие, болезненные следы. Боль от утраты Эллы, её беспомощность перед этим жутким зрелищем — всё это смешалось в единственное чувство, в жажду мести, которая теперь разрывала её изнутри.

Всё, что она видела перед собой, — это Кристоф, стоящий у алтаря её боли и позора. Его лицо, столь спокойное и равнодушное к тем страданиям, что он обрушил на её подругу и её близких, стало для неё символом всех тягот, что ей пришлось пережить. И это лицо должно было быть наказано.

Её магия, будто реагируя на её гнев, начала просачиваться наружу — воздух вокруг неё нагрелся, свечи на площади едва заметно задрожали, а лёгкий ветерок, казалось, на мгновение стих, ощущая её силу. Дэви была готова всё смести на своём пути, если это значило бы месть за Эллу.

Она стиснула зубы, её сердце билось так яростно, что она едва сдерживала себя. Она поклялась, что этот день — день похорон её подруги и день гибели её семьи — станет началом конца для Кристофа.