Глава 15.
Руссин наблюдала за всем: разговоры банд, отстаивание Санзу границ и гордости Бонтена, безразличие Майки и его пустые глаза, которые цеплялись только за сладости напротив двух группировок, за пристальным взглядом Кисаки, что то и дело скользил по участникам переговоров, то к ней. Но самое важное Ренар уже увидела и запомнила. Харучиё то и дело не давал Сиве почувствовать панику — ставил ладонь на плечо, наклонялся ближе и шептал что-то, после чего Хелла расслаблялась.
Его чувства были ярко выражены. Он привязался, нашёл якорь и тихую гавань. А значит — Хель его слабость, возможно единственное уязвимое место, которым можно воспользоваться. Теперь оставалось как-то убедить саму девушку помочь. Это была самая важная и самая тяжёлая часть плана. Но, как показывает практика, нет ничего невозможного.
Рычаг давления — не её забота. Этим должен был заняться Такемичи: сообщить о «находке». Всё остальное было в их руках. Поэтому, как только переговоры закончились — на удивление без единой пули в стене или чьём-то черепе — она созвонилась с Такемичи и рассказала обо всём, не зацикливаясь на самом содержании переговоров и их исходе. Руссин не была настолько легкомысленна, чтобы разглашать информацию, от которой, возможно, зависела её дальнейшая судьба и жизни других.
В глубине души она надеялась, что у Такемичи всё получится — что Майки не станет убивать и формировать Бонтен как организованную преступную группировку. Тогда и Ран туда не вступит, не влезет в криминал и сможет жить спокойной жизнью. Возможно, тогда не случится и той страшной трагедии с Адель.
Но в этой вселенной, или, как говорит Ханагаки, в этой временной линии, Руссин сделает всё, чтобы найти убийцу и отомстить. Даже если перед ней окажется дорогой ей человек — расправа случится.
Руссин договорилась с Такемичи: в обмен на путь к Манджиро она получит имя убийцы своей сестры. Для него это почти ничего не стоило, а для неё это был шанс узнать правду, которую она искала несколько лет.
После звонка француженка сразу направилась в круглосуточную кондитерскую, а затем — на кладбище. Время близилось к полуночи; приближалась годовщина смерти Адель.
Каждый год в этот день Руссин приезжала сюда. Она даже прилетала из Франции ради этого ритуала. Всегда приносила клубничный торт — любимый торт сестры.
Она сидела у могилы с чётко выгравированной надписью: «Адель Ренар»
«2 марта 1999 года — 30 апреля 2006 года». Глядя на это, у Ренар дыхание сжималось, и в груди разливалась ледяная боль.
— Привет, сестричка. Ну как ты? — произнесла француженка, присаживаясь возле надгробия. — Я принесла твой любимый торт. Думаю, ты бы уже давно упрашивала меня его разрезать и крутиться возле меня. Или просто стащила бы клубнику. Ха... Помнишь, в детстве мы тайком взяли такой же торт из кладовки в кафе, а он оказался на заказ? Нас потом тётя Жюли ругала, но мы всё равно ели его втроём.
Руссин прикрыла глаза и откинула голову назад. Прохладный воздух обдувал лицо и поднимал выбившиеся пряди. Здесь всегда была мрачная атмосфера.
— Я так скучаю, — шёпотом сказала она. По щеке девушки потекла первая, но не последняя слеза. — Твоего шума так не хватает. Раньше ты меня им раздражала, а сейчас так хочется услышать: «Сестричка, хочу на ручки!» Иногда мне кажется, что это страшный сон, и вот-вот я проснусь и ты снова будешь рядом, потому что тебе приснился кошмар и страшно спать одной. Ты бы спряталась ко мне под одеяло, а я бы говорила, что никаких монстров нет. Мы заснём в обнимку, а на следующий день пойдём на детскую площадку — я повезу тебя на каруселях, а потом куплю нам мороженое или сладкую вату. Сначала ты захочешь одно, а через минуту — другое. Всегда так делала.
Руссин вытерла слёзы, но это почти не помогало. Ей было слишком больно смотреть на улыбающуюся фотографию сестры под датой смерти.
— Помнишь того котика? Мы случайно на него наткнулись. Он был такой хороший, с разными глазами. Сейчас у меня в кафе такой же сидит: доверчивый, любит посидеть на руках, постоянно требует внимания. Тебе бы он понравился. Вы даже немного похожи: непоседливые, любите ласку и вкусности. Ты бы не отходила от него, пока я не закрою кафе. Я ведь тебя знаю, — француженка вздохнула и снова вытерла поток слёз.
Так было всегда. Она не могла надолго успокоиться у могилы. В первые дни она только и делала, что плакала, лежа на холодной земле и проклиная себя. Руссин думала, что умереть должна была она, а не её солнце. Это нельзя было допустить.
В голове всплыл тот день — мельчайшие кадры, как плёнка: Адель, держащая на палочке клубничный кусочек; её смех; лёгкая дрожь в голосе, будто она что-то знала, чего не знала Руссин. И потом — тишина. Пустота в доме, пустота в сердце. Ядкое ощущение одиночества и беспомощности, смешанное с виной и ненавистью к себе, и сильным желанием уйти.
Ночь казалась затаившейся: даже воронья стая над кладбищем на миг смолкла. Ренар почувствовала, как земля под ногами стала менее твёрдой, но вместо страха в душе зажглось то, ради чего она шла этим путём: ненависть и неизменная решимость.
Встав на ноги, француженка направилась к выходу из кладбища. Торт она не забрала — решила оставить его сестре.
Добравшись до дома, Руссин впервые взяла в руки телефон. На чёрном экране мелькнуло лицо девушки с размазанной тушью, заплаканными глазами и видом, который ни к чему не годился. Включив телефон, она посмотрела на время — 02:20. Что было дальше, она не помнила. Наверное, уснула.
——————— ———————
