Глава 19. Хрупкий баланс правда таков.
Я стоял и не понимал, что происходит. Время потеряло вес — оно было каким-то вязким, как масло, и тянулось, не двигаясь. Перед глазами — только Хэви на дороге, мокрый асфальт и фото, развернутое от дождя. Я не чувствовал ног под собой, не слышал собственного сердца, только чужие голоса, гул машин и далёкие сирены — всё это как будто играло в другом помещении, через толстое стекло.
Дождь перестал быть обычным дождём; теперь он был фоном, который уменьшался и отступал, как будто и он боялся нарушить ту странную тишину, что опустилась на место аварии. Люди подбегали, гудели машины, кто-то держал зонт, кто-то стоял, сжав телефон. Лиф была рядом, но её слова до меня доходили смутно, как шорох откуда-то издалека. Она говорила, говорила быстро, глаза большие, голос звенел, но я не сразу понимал, что она просит меня сделать что-то или просто держит меня, чтобы я не упал.
Потом подошли медики. Белые повязки, серьёзные лица, чёткие движения. Я услышал себя, будто это говорил кто-то другой: голос ровный и чужой.
— Как всё произошло, мужчина? — спросил один из них.
Я сказал. По пунктам, без интонации, как сообщает любой человек, который должен объяснить не столько врачу, сколько себе самому, почему это случилось.
— Он побежал за фотографией, — выдавил я. — Мы переходили дорогу в темноте. Я не видел подходящую машину. Лиф кричала. Всё произошло слишком быстро.
Слова шли в пустоту. Я видел, как один из медиков кивнул, записал что-то в планшет, но это было уже не для меня — это для чьего-то отчёта.Фраза отдавала эхом в голове снова и снова. Снова и снова, как будто привычными движениями пытались обратить их в смысл: потому что если собрать факты — может быть, они не будут такими страшными. Но в моих губах эти факты были сухие, пустые, и я ощущал внутри ступор, небольшой, почти детской истерики — такой, когда хочется закричать, но горло не слушается.
Хэви лежал на носилках, его привязали, поднесли кислород. Он не дергался. Я видел только знакомую форму его лица, знакомую причёску, одежду, как будто это всё было отлитым смещённым металлом — он был узнаваем, но не живой в привычном смысле. Медик снял капюшон, поправил маску, поставил датчик, аккуратно,и его руки были твёрдыми, как у человека, который видел это тысячу раз и знает, что сейчас главное — порядок.
— Мы сделаем всё возможное, — сказал мне один врач, глядя в глаза. Его голос был холоден и мягок одновременно. Я сделал шаг вперёд, будто хотел заглянуть в лицо Хэви, спросить что-нибудь, выжать в нём ответ, но Лиф схватила меня за локоть и с силой удержала. Её палец подёргивался, губы шевелились, и в этот короткий момент я понял, что она держит меня, потому что боится, что я рухну на мокрый асфальт. Фары скорой затянулися красным, машины развернулись, и через открытый кузов носилок я увидел, как они задвигали в тёмную ночь. За поворотом их свет растворился, и вместе с ним уехала последняя видимая опора — та самая почти бытовая стабильность, которая оставалась у нас после всего, что уже было.
Ощущение пустоты пришло медленно, но жёстко: за машиной будто уехал дом, та часть моего мира, что я мог потрогать. Стоял шум, смешанный с криками людей, и я вдруг ощутил невероятную тусклость. Я попытался собраться, чтобы ещё раз доложить полиции, уточнить детали, но язык был тяжёл, слова — стеклянные.
Лиф прижалась к моей стороне.
— Ты в порядке? — спросила она тихо, пытаясь улыбнуться, но это было попыткой, которая ломалась на середине.
— Я... — ответил я коротко. Слово уползло и не вернулось. Я будто жил через стекло: видел действия, видел лица, и всё происходило не со мной.
— Может, поедем вместе в больницу? — предложила она, голос стал настойчивее, как будто уверенность в просьбе могла как-то удержать реальность.
— Я не могу, — сказал я, и услышал свой голос — ровный, пустой, как запись. Я знал, что хочу туда. Но туда — домой — я не мог. Мысль о том, чтобы вернуться в пустой дом, где теперь будет не только тишина, но и место, которое этот крик мог разрушить окончательно, застряла где-то глубже, чем разум.разум который сейчас затуманен.
— Позвонить Чесу? — спросила Лиф. — Он приедет, он...
— Я сам напишу, — неожиданно твердо ответил я. Мне не хотелось, чтобы кто-то еще видел меня таким: раздавленным и беззащитным. Чес — взрослый, и его присутствие было бы нужно, но я чувствовал, что сейчас я должен держать это как-то сам, хотя не понимал, как.
Лиф посмотрела на меня с таким взглядом, которого я до этого не видел: не забота только, а страх, что она теряет братскую часть. Она поняла, что раньше я мог выглядеть уставшим, недоступным, даже брутальным — но никогда полностью потерянным. Теперь я был на грани.
Мы шли молча к её дому. Каждый шаг был словно муляж — мои ноги двигались автоматом, но сознание оставалось где-то в той полоске света, где уехала скорая. Я не смотрел по сторонам, не замечал проезжающих машин, не считал шаги. Дыхание временами учащалось, захватывая в себя сырой воздух, заставляя лёгкие судорожно схватывать воздух, и мне казалось, что я начинаю задыхаться без причин. Это были не ощущения боли, а ощущения разрыва: будто внутри меня что-то тихо треснуло.
Лиф взяла мой рюкзак сама — была огромная доля того, что сейчас было с нами: я забыл поднять сумку, потому что не был хозяином своих рук. Она несла его, и я думал о том, как странно, что такие мелочи вдруг становятся признаками человеческого состояния.
Её отец коротко спросил нас, присев у порога, но он не стал углубляться. В доме было тепло, другое тепло — не наше. Он сказал одно или два нейтральных слова: «Если что — зови», и ушёл обратно в свою тишину. Лиф проводила меня в комнату, расстелила матрас на полу, подала плед и поставила рядом стакан воды. Включила маленький ночник с тёплым светом — он казался нелепо заботливым в этой полутемноте.
Я сел на пол и уставился в одну точку. Глаза были выцвевшие, заполнялись каким-то мутным, близким к краю влажности: я знал, что вот-вот расплачусь, что слёзы накатят и польют лицо, но они не шли. Это был не отказ — это было как будто тело решило сберечь ресурс и оставить его на потом, когда случится окончательное — когда будет что-то, что сможет пробить эту маску равнодушия.
Лиф уселась рядом, не нависая, не вмешиваясь. Она просто называла простые вещи: «Хорошо, что ты здесь», «Возьми воду». Её голос был от части уверенный, но за ним прорывался страх. Она не спрашивала почему, не требовала ответов, только была рядом.
Телефон в кармане брякнул — сообщение разрезало тишину так резко, что я вздрогнул. Экран загорелся, и имя на экране выглядело слишком большим: Чес.
«Ди у вас с Хеви все в порядке? Где вы? Я рядом, если нужно».
Его простота вызывала одновременно облегчение и раздражение: он не знал, и в то же время он был тут, и это было важно. Я ответил коротко, механически, потому что у меня не было ничего под карманом чтоб включится и написать нормально.
«Хеви в больнице, его сбили. Я у Лиф. Завтра приду».
Чес не сразу понял. Потом начали прилетать вопросы, поддержка, короткие фразы: «Я еду», «Где именно больница?» — и ещё: «Держись». Его тексты были как руки, которые тянулись, чтобы помочь. Я отвечал по-машинному, отдавая только факты, словно важнее сказать цифры и имена, чем признаться в том, что внутри меня раскол.
Я лёг на матрас, усталость свалилась на меня как песок, но сон не приходил. Мысль, простая и страшная, прошла по мне как холодный ветер: я боялся, что если когда-нибудь снова решусь согреть в себе надежду — она сгорит. Я боялся, что это тепло исчезнет так же внезапно, как и сейчас — и ето произошло.
Последняя мысль перед тем, как глаза наконец начали закрываться, была ясна и остра:
Если с Хеви что-то случится... у меня не останется ничего.
Комната затихла. Я слышал только своё дыхание — сначала резкое и учащённое, потом немного ровнее, словно океан, который спустя мгновение опять уляжется, но берег уже будет другим.
Привет мои дорогие фаршики!! решила что если не буду действовать сейчас то не захочу и потом и зделала вам такой вот сюрприз🎉🎉🎉 Я хочу спросить у вас на какой фендом мне начать писать историю на новый год? подпишитесь если дочитали🥀