Разукрась воспоминаниями

Аделина

Прошел год со смерти дядя Хасана

Я пекла пирожные, и жар от печи будто давил мне в грудь. Ветер раскачивал шторки, создавая странный шум. На кухне витает замах карамелизированным сахаром и дымком с обгоревшей корочки.

Пахло так, будто каждый мой вдох приближал меня к ошибке.

Мама в гостиной сидит перед экраном и в сотый раз предлагает помощь, очевидно понимая, что у меня что-то идёт не по плану. Её голос усталый, и я ловлю себя на мысли, что она, наверное, всё же заметила моё напряжение, просто не хочет тревожить.

— Мам, у меня всё под контролем! — выкрикиваю я, вытаскивая из печи подгоревшее тесто, которое должно было превратиться в шоколадные пирожные.

Хрустящая корочка лопается в пальцах, как сухие листья, и пахнет обгоревшей горечью. Я положила тесто на решётку и краем глаза заметила, как пепел поднялся в воздух, заставляя нос и глаза щипать от резкого запаха. Пришлось открыть окно, чтобы проветрить кухню. Делала я это тихо, чтобы мама ничего не услышала и не подумала, что я сдаю позиции.

Больше месяца назад я пекла точно такие же пирожные на годовщину смерти отца — чтобы раздать детям и соседям, чтобы они хоть на миг почувствовали, что всё ещё держится, что в этом доме кто‑то помнит. Тогда тесто было послушным, корочки золотистые, запах сладко-ванильный и уверенный. А сейчас больше похоже на уголь, на чёрные груды ломких слоёв, внутри которых даже сладость прячется за горчинкой напряжения.

Поджав губы, я разглядываю форму, на которой совсем недавно красовались пирожные, и понимаю, что это не просто сладость, а попытка удержать какое‑то чувство: память, вину, ответственность.

Мне нужно переделать...

Тяжело вздохнув, я снова начинаю готовить новое тесто, пытаюсь выдохнуть тревогу и сосредоточиться на каждом движении. Но вот новая проблема: ингредиентов для начинки нет. Надо идти в магазин.

Ох, как же это раздражает — тратить время, которое и так некогда тянуть. Уже вечереет, а я планировала закончить к обеду.

В этот момент за спиной раздаются шаги — дядя Адриан, брат мамы, появляется в дверях кухни. Он в своём привычном простом наряде: рубашка и брюки, без лишних слов, как всегда. Его взгляд строг, но при виде на меня он смягчается.

— Если пирожные не получаются, могла бы попросить меня о помощи, а не сжигать их в печи, — шутит он, проходя к столу.

— Я не собиралась их сжигать, но... — протяжно вздыхаю я и указываю на полустёртые от пламени края теста и на обугленное внутри.

— ... Но получилось вот это чудо, да? — улыбается он и подходит ближе, целуя меня в лоб — как делали дядя Хасан и папа. В момент кольнула боль в груди: тех двоих уже нет в живых. Если я потеряю и дядю... не знаю, что буду делать...

— Давай сделаем всё вместе, хорошо? — предложил он, взяв с полки фартук и вручив мне чистый, новый.

— Твою одежду уже ничто не спасёт, — добавляет он, разглядывая мое платье, испачканные мукой и маслом. — Но в следующий раз позаботься об этом, иначе это очень неэтично.

Я киваю, не улыбаясь. Он говорит так спокойно, как будто не видит, что за этим стоит целая серия мелких промахов и усталости. Дядя Адриан — он тот самый человек, который умеет держать себя в руках даже в самых сумасшедших ситуациях, и мне приятно, что он всё ещё рядом, даже если это всего лишь комментарий и испачканный фартук, пропахший тестом и кухонной пылью.

В последний раз покачав головой, дядя начал помогать мне с тестом, вернее, начал делать всё сам и включал меня в дело, когда видел, что я бездельничаю, но в итоге я только мешала, поэтому он просто выгнал меня из кухни. Прошу заметить, что сделал он это очень культурно.

Поэтому я решила пойти за продуктами для новой начинки, чтобы не тянуть время и не доводить до повторной катастрофы. Но вдруг сообщение появилось на экране телефона: Эхсан и Сэм пишут.

Эхсан: Лин, мы в магазине, тебе что-то нужно?

Сэм: Ты же говорила, что пирожные не вышли. Могу точно сказать, что тебе нужны новые продукты.

Я улыбнулась без натянутости и боли, просто потому, что мне было тепло от наших отношений и всего, что девочки делают для меня. Они рядом, и в этот день пытаются помочь мне справиться с этим не в одиночку. Дядя Адриан из-за этого приехал, хоть и недавно был у нас, чтобы проведать маму.

А мама всё так же в гостиной, сидит в своем любимом кресле и попивает чай, который я поставила на стол утром. Её состояние стабильно, говорят врачи, ей назначили новые лекарства, но она по-прежнему путает сюжеты и лица персонажей из сериалов. Её любимое занятие — обзывать соседей, путая их с героями экрана. Но, несмотря на это, я забочусь о ней и люблю её даже после того случая, потому что ругаться с ней бесполезно: она буквально ничего не помнит. Как можно злиться на неё?

Я вернулась в реальность и поняла, что зависаю, глядя в экран телефона, откуда доносились звуки новых уведомлений. Девочки снова спрашивали:

Сэм: Почему читаешь и не отвечаешь?

Эхсан: Мы уже выходим из магазина. Купили напитки на ужин.

Я тут же стала печатать, чтобы не упустить шанс:

Аделина: Купите шоколад и шоколадную пасту. Это срочно!

Эхсан: Приняли заказ.

Я выключила телефон и, завязав на голове платок, вышла наружу, чтобы вдохнуть свежий воздух. Внутри стены давят, а грудь сжимается болезненно — словно железная хватка давит изнутри и не даёт просто дышать. На улице жара такая же, как и год назад, хотя зима ещё не успела подступить, и это чувство безнадёжной жары напоминает Рамадан без Ясмины, Закира, Абдуллы и тёти Сафии с дядей Хасаном — будто чего-то не хватает...

Я стояла у крыльца, глядя на деревья, которые шелестели на ветру, и на машины, проезжающие мимо.

Вдруг заметила двоих знакомых: Тони и Джейн.

Джейн — в своей обычной манере: подмигивает и машет всем телом так, будто хочет показать всем, что у неё прекрасное настроение. Тони идёт рядом, шутливо толкает Джейн в бок, чтобы та перестала кривляться.

Я улыбнулась и, спустившись по лестнице, стала идти им навстречу.

— Приветик, — лучезарно улыбнулась Джейн и, подойдя ближе, крепко обняла.

Она остаётся такой же, как была, только постриглась под каре пару месяцев назад, когда мы с ней ещё ночевали вместе. Мы давно сдружились, но сейчас общение с ней ощущается особенно искренним. Хотя иногда она напоминает мне о своём брате, которого она стала ненавидеть после того, как он её бросил, — так она говорит.

— Дай угадаю, — говорит Джейн. — У тебя пирожные пригорели, да?

Я настороженно посмотрела на Тони, который стоял рядом и не мог скрыть улыбку.

— Кто тебе это сказал?

— По твоему лицу понятно, — весело ответила она и прошла мимо, направляясь в дом.

Поджав губы, я едва не развернулась чтобы пойти в след Джейн, но, услышав своё имя, произнесённое Тони, обернулась, одарив его лишь вопросительным взглядом. Сам он казался беззаботным, даже счастливым, и это счастье особенно искрилось в его глазах, когда он смотрел на меня.

— У тебя на щеках мука, — улыбнулся он, заставив меня машинально протереть лицо.

— Всё? — спросила я, чувствуя, как щеки начинают гореть.

— Всё, — кивнул он, странно улыбаясь.

Его взгляд словно прожигал меня насквозь.

— Что? — не выдержала я, и чтобы не смотреть на него сосредоточилась на своей испачканной мукой одежде.

Нужно было переодеться. О чём я вообще думала?

— Просто... — замялся он, словно собираясь с духом, а затем выпалил: — Ты очень красивая... Безумно красивая.

Щеки мгновенно вспыхнули, и дело было не в самих словах и не в том, что я слышала их впервые. Дело было в его взгляде. Он смотрел на меня иначе. Будто я – целый мир для него, будто в моих глазах он видел вселенную.

Очевидно, за год мы сблизились, хотя и не в плане романтических отношений, ведь он всегда провожал и заботился о Джейн. Просто мы часто видимся, и это стало вызывать какие-то постоянные чувства, которые невозможно объяснить.

Но меньше всего я ожидала, что Алекс бросит свою сестру и уедет в Бельгию, ни разу не приехав после того дня, а Тони будет оберегать ее как родную. Хотя, по сути, они и есть родные – дети одного отца.

Наконец придя в себя, я встряхнула головой и постаралась придать голосу деловой тон:

— Спасибо, ты тоже в неплохой форме.

С этими словами я развернулась и направилась к дому, чтобы там окончательно привести мысли в порядок.

Я не понимала, что со мной происходит. Мне нравилось, что Тони так легко говорит мне комплименты, словно намекая на что-то серьезное... на что-то, ведущее к крепкому союзу, а не к мимолетной связи. Но одновременно с этим меня грызло глубокое чувство вины, будто я не имею права на эти чувства, чтобы не разочаровать... Алекса?

Сейчас я совершенно запуталась. Пытаюсь ли я убежать в эти чувства от скорби по дяде Хасану? Или это действительно всерьез?

Всё так сложно. Я не понимаю, что делать. Раньше я бы спросила у дяди Хасана, хотя он бы сам меня об этом спросил, потому что по одному моему взгляду понимал, что именно меня тревожит, но его больше нет.

Именно поэтому все так сложно.