Молчанка

            Когда Герман был маленьким, — до того, как в их жизни появился Богдан — мама часто водила его в старый парк аттракционов, закрыты  й много лет назад. Дети, которые раньше бегали сюда каждые выходные, выросли, завели своих детей и стали гулять с ними по новеньким торговым центрам с игровыми автоматами. Парк перестал приносить деньги, на ворота повесили строгую табличку «ВХОД ПОСТОРОННИМ ВОСПРЕЩЕН», а землю продали для городской застройки. Но мама Германа не могла так просто оставить это место. Она нашла дыру в заборе, и они с сыном тайком пробирались на территорию, чтобы покататься на скрипучих качелях и поваляться в высокой траве.

            Герман ждал этих дней сильнее, чем дня рождения или Нового года. Но однажды, лазая по развалинам, он наткнулся на нечто такое, что внушило ему неподдельный ужас к любимому маминому парку.

            В щели между бетонными глыбами, грубо сваленными в вырытую тяжелой техникой яму, забился труп какой-то заблудшей дворняги. Зрелище было омерзительное: бездыханное тело пролежало там несколько дней. В тот год лето выдалось особенно жарким. Плоть начала гнить и таять на солнце. Вокруг стояла удушающая, чуть сладковатая вонь. Германа вырвало прямо там. 

            Но даже это напугало его не так сильно, как то, что Маршева все это время прятала под своим маленьким тонким топиком. На ее месте он ни за что бы никому это не показал.    

            — Что за херня, — пораженно повторяет Герман, вжавшись спиной в дверь.

            Кожа Маршевой выглядит так, будто она умерла задолго до того, как сколотили ее гроб. Вдоль паха расползлись темно-коричневые пятна размером с теннисный мяч, покрытые незаживающими кровавыми язвами. Они уходят вниз, под юбку, где всегда горячо и влажно. Вся эта дрянь наверняка жутко чешется.

            Чесалась. Чесалась, пока Лера была еще жива.

            — Я сидела на игле. Весь первый курс, — отрешенным голосом признается она, неприятно съежившись под пристальным взглядом Германа.

            — Что это было? — едва слышно уточняет он.

            К горлу подкатывает тошнота. Герман сглатывает горечь и упирается ладонью в холодную стену, чтобы не упасть. 

            — Зайчик... — запахнув куртку, устало выдыхает Лера.

            — Хватит придуриваться! — шипит Герман. Он пытается быть серьезным, а она просто дразнит его дурацкими прозвищами. Это не смешно и...

            — Говорю, это был зайчик, — спокойно отзывается Маршева. — Его так называют, потому что из-за уколов кожа темнеет и слезает. Как у зайчиков.

            Герман моргает и невольно опускает глаза на ее живот. Его охватывает трепет: он хочет заглянуть под этот топик снова. Так бывает, когда проходишь мимо жуткой аварии и не можешь отвести взгляда от горящей машины, ставшей могилой для несчастной жертвы, грудь которой при ударе насквозь пробило рулем.

            — Зайчик? — переспрашивает Герман, полностью очарованный, неспособный противостоять силе притяжения накатившего на него ужаса.

            Маршева морщится.

            — Знаю, знаю. Название — полная фигня, — отмахивается она, не замечая состояния Германа. — Без понятия, какой гений это придумал, но... Это даже мило, да? «Меня убил зайчик» — звучит не так уж и страшно.  

            Встрепенувшись, Герман изумленно приоткрывает рот.

            — Не так уж и страшно?! Ты гниешь... То есть, гнила заживо! 

            — Знаешь что, умник, — грубо перебивает Лера. — Найди-ка себе занятие пополезнее, чем отчитывать покойника!

            Герман порывается сказать что-то еще, но осекается, почувствовав, как в кармане вибрирует телефон. Он не глядя показывает Маршевой вздернутый указательный палец, мол, мы еще не закончили, и читает сообщение от Яна.

Ян, 17:34
Полина хочет с тобой поговорить

Ян, 17:34
Она у нас в комнате

Ян, 17:34
Во сколько тебя ждать?  

            Пробежавшись по тексту еще разок, Герман не может сдержать ликующего вопля. Бинго! Он сомневался в этом до последней минуты, но их аттракцион с трупом сработал. Исаева приползла к нему, как Маршева и говорила.

            Жаль только, Полина никогда не узнает, кто устроил ей всю эту нервотрепку. Хотя ее разбитый, униженный вид для Германа уже подарок.

            Сложив руки на груди, Лера делает шаг к нему.

            — Что там? — нетерпеливо интересуется она.

            Герман сует телефон в карман и открывает щеколду.

            — Тебе лучше увидеть это самой, — с интригующей улыбкой бросает он через плечо.

            До общежития они добираются на такси — Герман не мог больше ждать. Всю дорогу он ерзает и бросает на Маршеву восторженные взгляды, полные сладостного предвкушения. Как Исаева его встретит? Что скажет? Объяснит ли, почему передумала, или притворится, будто это всего лишь жест доброй воли? Герман многим бы пожертвовал, чтобы увидеть, как эта стерва будет корчиться, пытаясь избежать простого признания — «я была не права, твоя взяла».

            Маршева его энтузиазма не разделяет. Даже пребывая в глубоком отчаянии, Исаева наверняка не утратила самых «милых» черт своего характера — подлости и извращенной хитрости. Им лучше быть настороже и делить на два все, что вылетит из ее прелестного ротика.   

            Распахнув дверь в свою комнату, Герман сразу же натыкается на Исаеву. Она сидит у кухонного стола, развернув стул к окну, и нервно грызет ногти. Рядом стоит Ян, склонившись над ней, как безумная наседка.

            Услышав шаги за спиной, Полина резко вскакивает на ноги. Ее глаза налиты кровью, губы подергиваются. Любопытно, сколько часов она сегодня спала — и спала ли вообще?

            — Привет, — воодушевленно здоровается Герман, закрыв за собой дверь.

            — Не надо мне приветкать! — рявкает Полина. — Забирай и больше не лезь ко мне!

            Опустив руку в карман кукольного твидового пиджачка, она вытаскивает оттуда сложенный пополам тетрадный лист и пихает его Герману в ладонь. Ее тонкие изящные пальцы мелко дрожат, кожа вокруг ногтей стала сухой и покрылась воспаленными заусенцами — от дорогого салонного маникюра не осталось и следа.

            — Что это? — в недоумении спрашивает Герман, развернув бумажку.

            — Список людей, которые ходят к Денису. Они все берут одно и то же, — ледяным тоном разъясняет Исаева. — Это все, что я могу.

            Герман в ярости сминает листок и швыряет его на пол.

            — Здесь же нифига непонятно!

            — Тогда отдай это тому, кто умеет читать! — уязвленно отзывается Полина. — Аривидерчи!

            Оттолкнув его, она пинает мешающий пройти стул и бросается к двери. Ян устало вздыхает и спешит за ней.

            — Полин, подожди!

            Оставшись в комнате одни, Герман и Маршева переглядываются.

            — Дай мне еще раз посмотреть, — просит Лера.

            Герман неохотно подбирает бумажку и, поставив ногу на стул, рваными движениями разглаживает ее на коленке.

            — Ну, узнаешь кого-нибудь? — спустя минуту издевательски интересуется он.

            Маршева неопределенно пожимает плечами. Либо Исаева подсунула им фальшивку, либо список зашифрован.

            — Может, это, ну... Позывные? — наконец заговаривает Лера.

            Герман скептически хмурится.

            — Позывные? Для чего?

            — Сам подумай. Это же не какой-нибудь книжный клуб, а настоящая преступная сеть! Если список случайно попадется на глаза, кому не надо, всем этим людям конец. Поэтому Зубин и придумал для них кодовые имена.

            — Ты правда в это веришь? — неуверенно спрашивает Герман. Он опускает ногу на пол и крутит помятый тетрадный лист в руках, словно надеясь, что на нем вдруг появится ключ к таинственному шифру, оставленный невидимыми чернилами. 

            — А почему нет? Все логично! — не унимается Маршева. 

            — Погоди, — прерывает ее Герман, резко вскинув ладонь. — Посмотри сюда.

            Он указывает пальцем на один-единственный позывной (нет, они что, в самом деле будут называть это так?), который перекочевал на обратную сторону и вдобавок несколько раз перечеркнут, а под ним — приписка мелким шрифтом: «Сучка допрыгалась (ха-ха)»

            — «Мартовская Лоли»? — скривившись, читает Лера. — Звучит как псевдоним для порно.

            Герман пропускает ее замечание мимо ушей.

            — В прошлом или в этом году кто-нибудь из студенток внезапно пропадал? Может, кто-то брал академ или по неясным причинам бросил учебу?

            Маршева не думает над ответом ни секунды.

            — Нет. Нет, иначе об этом знали бы все. А что?

            — «Сучка допрыгалась», — отмечает Герман и машет бумажкой у Леры перед носом. Отпрянув, та озадаченно хмурится и складывает руки на груди. — Если список настоящий, и Зубин ее оттуда вычеркнул, значит, с ней произошло что-то такое, из-за чего она больше не могла ничего у него покупать.

            — Необязательно. Вдруг она просто не заплатила или вроде того?

            Герман яростно мотает головой из стороны в сторону.

            — Видишь это «ха-ха»? — ученым тоном говорит он, обводя незамысловатую ремарку пальцем. — Оно ехидное, возможно, даже злорадное. Зубин явно был рад, что избавился от этой «Лоли». Наверное, она была проблемной... клиенткой.

            — Ты надумываешь, — фыркает Лера и опускает его руку. — Зубин мог написать это от балды. Если он вообще умеет писать.

            Герман открывает рот, чтобы возразить, но она не дает ему вставить ни слова.

            — Откуда нам знать, что Исаева не поколдовала над списком, прежде чем отдать его тебе? Парни называют девчонок суками, а не сучками.

            — Это только твоя теория, — недовольно бурчит Герман.    

            Маршева закатывает глаза.

            — Спроси кого угодно.

            После разговора с Исаевой Ян возвращается, как в воду опущенный. На вопросы отвечать отказывается, о списке тоже говорить не хочет. Он слезно просит оставить его в покое, и Герман отступает. Забравшись на кровать, он достает из кармана джинсов телефон и пишет Макаровой — наконец-то у него хорошие новости. Кира предлагает встретиться вечером, чтобы решить, что делать дальше, и Герман зовет ее к ним в общежитие, мол, две головы — хорошо, а незаурядный ум Яна — лучше. Он точно сообразит, как распорядиться новой находкой правильно.

            Снова став человеком, Ян вдруг вспоминает, что сегодня пятница, и принимается уговаривать друга купить немного пива для их вечеринки (тире тайного собрания). К этому моменту домой возвращается Никита и жутко расстраивается: опять он все пропустит из-за своей полоумной тетки, неспособной о себе позаботиться. Герман ободряюще хлопает его по плечу и обещает потом все рассказать, не упустив ни одной детали. Ян присоединяется к утешениям, притворившись, будто даже завидует другу — ему-то не придется убить все выходные на разгадывание идиотских шарад.     

            Проводив Никиту на автовокзал, Герман с Яном отправляются в неприметный магазинчик в конце улицы, где продают пиво на розлив (иногда почти свежее). Они берут три литра светлого нефильтрованного на двоих и еще литр фруктового — на случай, если Макарова захочет ополоснуть горло (хотя Маршева трижды повторяет, что Кира не пьет).

            В половину седьмого вся компания в сборе. Ян с заполненной до краев кружкой сидит на перевернутом задом наперед стуле, сложив руки на деревянную спинку. Герман со стеклянным стаканом растягивается на своей кровати, Кира располагается рядом, скрестив ноги по-турецки. Пива она себе не наливает, вместо этого пьет мандариновую газировку, которую купила по дороге сюда. Маршева занимает свое привычное место на тумбочке Германа и со скучающим видом ковыряет ногти.

            — Знаю, список выглядит странно, но он настоящий, — уверенно заявляет Ян, сделав хороший глоток. — Полина просто переписала его своей рукой, чтобы не красть и не давать Зубину поводов для подозрений.           

            Герман мельком смотрит на Маршеву и встречает ее настойчивый взгляд, мол, спроси, спроси его!

            — Она... Она ничего не приписывала туда... От себя? — хлебнув пива, как бы невзначай уточняет он.

            Ян озадаченно хмурится.

            — Например?

            Герман неопределенно машет рукой в воздухе.

            — Ну, например, могла ли она обозвать Мартовскую Лоли сучкой?

            — С чего бы ей это делать?

            — С того, что слово «сучка» она явно сказала раньше, чем «мама», — мрачно шутит Герман. Ян фыркает. — Я имею в виду, Исаева могла подправить его, чтобы запутать нас.

            Миронов отрицательно мотает головой.

            — Зубин придумал эти клички сам.

            Макарова выхватывает список у Германа из рук и внимательно перечитывает его.

            — Как? — интересуется Томилин, задумчиво крутя кружку.

            — Полина сказала, он играл... со слабостями своих клиентов, — объясняет Ян. — Что бы это ни значило.

            Макарова кладет потрепанный тетрадный лист перед собой и берет доску.

            «Чтобы понять, сосредоточимся на этой Лоли», — предлагает она.

            «Напишем Зубину»

            «Представимся ею и попробуем что-нибудь купить»

            Герман резко приподнимается на локте, пролив немного пива на покрывало, и одним махом стирает все с доски. Макарова возмущенно вскидывает голову.

            — Забудь об этом, — не терпящим возражений тоном требует он.

            «Почему?!», — не понимает Кира. В ее глазах мелькает обида.

            — Потому что он может пробить номер и выйти на кого-то из нас!

            — Мы напишем ему, — ровным голосом вмешивается Ян.

            — А давайте лучше сразу домой к нему придем?! — с досадой вскрикивает Герман.

            — Мы напишем ему, — спокойно повторяет Миронов. — Но найдем для этого левую симку. 

            Герман криво усмехается.

            — У тебя что, лишняя завалялась?

            Макарова требовательно стучит его по плечу, привлекая внимание.

            «Попросим Богдана»

            Германа с головы до ног обдает жаром. Хрена с два.

            — Мы не будем этого делать, — холодно отрезает он. — Если вам так приспичило, ищите кого-нибудь другого.

            Кира скептически выгибает бровь.

            «Это кого?»

            — Ты в мире только одного человека знаешь? — бурчит Герман.

            — Мы попросим Богдана, — прерывает их спор Ян, отпив пива. — Объясним ему ситуацию, скажем, это вопрос жизни и смерти. Он твой брат, — с нажимом напоминает Герману. — Он все поймет и не будет трепать языком.  

            Макарова согласно кивает. Герман отставляет стакан на тумбочку и, упав на спину, обреченно трет глаза.

            — Да делайте, что хотите.

            Смерив его нечитаемым взглядом, Маршева отворачивается и слегка прикусывает ноготь на большом пальце.

            Наметив план действий, они не торопясь допивают свои напитки, болтая о всякой ерунде, чтобы отвлечься от тревожных мыслей. Всем ясно, что любые попытки выследить Мартовскую Лоли — это стрельба по воробьям, ведь она никак не связана ни с тайным бойфрендом Маршевой, ни с Американцем. Но если понять, по какому принципу Зубин раздает позывные своим клиентам, то, в теории, получится угадать, кто еще есть в его списке, и найти тех людей, которые могут быть причастны ко всей этой мрачной истории.

            Конечно, в их распоряжении есть куча других «имен», однако ни одно из них не имеет загадочных приписок, а значит, у Зубина с ними твердые договоренности. Влезть в них, не поднимая шума, будет гораздо труднее, когда как начать разговор от лица «допрыгавшейся» и вычеркнутой из списка Лоли — раз плюнуть.

            Без пятнадцати десять тайное собрание подходит к концу. Чуть захмелевший Герман вызывается проводить Макарову до остановки и собирает пустые бутылки в пластиковый пакет, намереваясь выкинуть их по пути. Кира равнодушно пожимает плечами: она не против компании, но на автобус сядет сама, ей телохранитель не нужен.

            — Почему я не могу пойти с тобой? — искренне недоумевает Герман, стоя посреди комнаты обутый и с мусором в руках.

            Запрыгнув на подоконник, Ян зажимает в зубах сигарету и поджигает кончик.

            — Она тебя стесняется, — хмыкает он.

            «Ты можешь», — поправляет Макарова, сунув одну ногу в замшевую туфельку на тонкой подошве.    

            «Но не прям до остановки»

            «Разойдемся по пути»

            — Ты правда меня стесняешься? — изумленно спрашивает Герман. Его голос звучит обиженно — иногда алкоголь делает его излишне чувствительным.

            Маршева прыскает от смеха.

            — Отвяжись ты от нее, — просит она.

            Кира закатывает глаза и, балансируя на одной ноге, надевает вторую туфлю.

            «Блин, нет»

            «А, пофиг», — сдается она, поймав на себе немигающий взгляд Германа.

            «Пошли уже»

            Так или иначе, они расстаются у мусорных контейнеров, стоящих на огороженной металлическим забором площадке за общежитием. Герман с размаху закидывает мешок с бутылками в бак и уныло машет Макаровой на прощание. С чего вдруг все решили, что будет странно, если он проводит ее и посадит на автобус? На улице темно, а она — одинокая девушка в не самом благополучном районе. Это обычная мера безопасности!

            — Не знала, что от пива ты становишься прилипчивым, — смеется Маршева, когда они возвращаются обратно, бредя по узкой асфальтированной дорожке.

            — Я не прилипчивый, — бурчит Герман и пинает попавший под ноги камень. — Просто хотел быть вежливым.

            Зайдя в здание и поднявшись на свой этаж, он минует комнату, направляясь в умывальник, чтобы покурить в тишине. Форточка в помещении открыта — надо думать, дежурный прошел по коридору не так давно, и новый обход будет нескоро. Забравшись на подоконник, Герман берет в рот сигарету и щелкает зажигалкой. Маршева пристраивается рядом, подтянув колени к груди.

            Как обычно, свет они не включают. Так легче говорить правду.

            —  Почему ты не хочешь, чтобы твой брат нам помогал? — осторожно спрашивает Лера.

            Герман едва заметно дергается от упоминания о Богдане, но тут же берет себя в руки и принимает невозмутимый вид.

            — Не знаю, — говорит он, сделав долгую затяжку. — Я почти его не вижу. Он... Изменился? В детстве он постоянно крутился рядом со мной, а теперь пропадает целыми днями фиг знает где. Я слышал, у него появились какие-то кореша среди старшекурсников, но... Понимаешь, я слышал об этом, но не от него самого. Мы едва разговариваем, хотя раньше были лучшими друзьями!

            Маршева сочувственно кивает.

            — Вы оба выросли. Повзрослели. Вы больше не дети, — деликатно напоминает она. Герман горько усмехается и качает головой, с шумом втягивая в себя дым. — Или тебе что, до сих пор нужна нянька?

            — Я всего лишь хочу понять, зачем он приехал, если не за мной.

            Это почти правда. Герман всегда находился в тени старшего брата — и дома, и в школе, но никогда на это не жаловался, потому что боготворил его. Он мечтал стать таким, как Богдан: смелым, открытым, способным заявить о себе во весь голос. Богдан умел нравиться людям и так легко заводил друзей, будто это ничего ему не стоило.

            И, конечно, он буквально играючи заполучил титул любимого сыночка, причем у трех родителей сразу! Мама Германа — Катарина, мама Богдана — как там ее звали? — и Олег, их отец. Они каждый раз отдавали предпочтение старшенькому, словно воспитывать его — все равно, что сорвать джек-пот в телепередаче.

            Долгое время Герману было на это плевать. А потом Богдан просто исчез из его жизни. Испарился, как болезненное видение, оставив после себя только кубометры удушающего одиночества и невыразимой тоски, в которой его младший брат тонул, не находя сил, чтобы подняться на поверхность.

            И теперь, после предательского побега, спустя четыре года молчания Богдан вдруг находит Германа и селится по соседству... Ради чего? Он ведь даже не попытался помириться по-человечески. Не объяснил, почему бросил брата и куда уехал. Герман позволил ему быть рядом, но не простил. А Богдану словно хватает и этого.

            Так какой в этом смысл? Зачем кому-то возвращаться к человеку, который больше не нужен ему по-настоящему?

            Воспаленный мозг Германа породил на свет одну идею. Чудовищно жестокую, противоестественную. Ощущающуюся, как изощренная пытка. Она медленно отравляла его разум и незаметно проникла в тело, пустив яд по венам, прямо к сердцу.

            Что, если Богдан вознамерился опять занять его, Германа, место? Что, если в один день он снова проснется славным парнем и отнимет у младшего брата друзей, приговорив его к вечному прозябанию в холодной пустоте?

            Герман больше не маленький мальчик. Сейчас он предпочитает быть собой, а не подражать недосягаемым кумирам. У него есть люди, готовые принять его таким, какой он есть. Люди, которые ставят его в приоритет. И Герман не может, он отказывается все это терять ради призрачной надежды на любовь от беглого родственничка.

            Это секрет, но.

            (Герман не решается признаться в этом даже самому себе)

            Но он понятия не имеет, что будет делать, если Богдан украдет у него Киру.

            — Ты посмотри, — присвистывает Маршева, заглянув в его печальное лицо. — У вас, пацанов, что, тоже есть чувства?!

            Герман немного оживает. Он беззлобно усмехается и стряхивает пепел на пол.

            — Пошла ты.

            — Сам иди. И хватит ныть! Я, конечно, этого дебила не перевариваю, но если тебе это спать не дает, не знаю... Поговори с ним? Вы же родня.

            — «Вы зе родьня», «Он твей брят», — передразнивает Герман ее и Яна. — Че вы заладили?! Мы семья, а не секта!

            Маршева с сожалением вздыхает.

            — Родители хоть иногда тебе звонят? — вдруг спрашивает она, принявшись дергать колготки на коленке.

            Герман запрокидывает голову и выпускает дым в потолок.

            — Мама — нет.

            — А папа?

            — Фиг его знает.

            — В смысле? — озадаченно переспрашивает Лера.

            — У меня нет его номера, — непринужденно признается Герман и пожимает плечами. — А с незнакомых я не беру. Может, и звонит.

            Вскинув голову, Маршева растерянно моргает.

            — Как это — нет его номера?

            — Нет и все. Удалил, — бурчит Герман. Прицелившись, он бросает окурок через всю комнату и попадает точно в раковину. — Он свалил от нас, когда Богдан сбежал. Больше я его не видел.

            Ошеломленная столь интимными подробностями, Лера механически наблюдает за движениями его руки.

            — Хреново, — выдыхает она.

            — Ага. У тебя тоже, — понимающе отзывается Герман, стирая очередную границу между ними.

            Они уже шушукались о милых друзьях-недотепах, сплетничали о ненормальных бывших, а теперь обнажают друг перед другом нутро своих... своеобразных семей. Того и гляди, не сегодня завтра начнут делиться затаенными обидами и постыдными тайнами. С ума сойти можно!

            Выкурив еще одну сигарету, Герман возвращается в комнату и застает Яна в обнимку с телефоном. Он глупо счастливо улыбается, пялясь в экран, и стучит по нему, как заведенный.

            — Снежная королева наконец оттаяла и снизошла до бедного мальчишки? — завалившись на свою кровать, интересуется Герман, намекая на Исаеву.

            Ян предупреждающе стреляет в друга глазами. Тот поднимает руки в примирительном жесте и с улыбкой идет на попятную.

            — Шучу. Просто хотел узнать: кризис миновал?

            — Мы решили не торопиться, — расплывчато отвечает Ян, снова уставившись в телефон.

            Герман садится на кровати и хмурится.

            — Что значит «не торопиться?». Типа, не заниматься сексом?

            Он своими ушами слышал, как Миронов ворочался в постели Исаевой. Не может быть, что они забрались туда просто поесть чипсов и посмотреть кино.

            — Нет, — морщится Ян. — То есть, да. Я не об этом! — он вздыхает и блокирует экран. — Она только что рассталась с парнем и пока не готова к новым отношениям, понимаешь?

            Маршеву пробирает смех. Герман бросает на нее вопросительный взгляд.

            — Брехня, — наставительным тоном возражает она. — Если девушка говорит, что не готова к отношениям, это значит, она готова, но не с тобой.

            Герман прочищает горло.

            —  И ты... Ты с этим согласен? — осторожно спрашивает он.

            Ян рассеянно поглаживает корпус своего мобильного.

            — Наверное. У нас будет время узнать друг друга, сблизиться. Это гораздо лучше, чем начать встречаться после перепихона.

            Его голос звучит слабо и неуверенно, в нем слышится невысказанный вопрос — она ведь не врет мне? Скажи, что не врет. Герман мог бы произнести вслух слова Маршевой о том, что Исаева — двуличная сволочь, и убедить Яна оставить все попытки достучаться до ее гнилого сердца, но разве он послушает? Разве позволит разрушить сладкую иллюзию, в которую так стремился попасть? Ни за что на свете.

            Поэтому Герман оставляет свое (и Лерино) мнение при себе и ненавязчиво советует другу быть осторожным. Не всякую любовь можно пережить.

            Разморенный алкоголем, Ян засыпает быстро. Герман же полночи вертится в постели, прислушиваясь к звукам из соседней комнаты. Богдан вернулся домой после наступления комендантского часа и, судя по всему, не один. Сначала у него было тихо, затем приглушенно заиграла музыка, зазвенели стаканы. Через какое-то время тяжело заскрипела кровать. Герман тут же отвернулся к стене и зажал уши руками.

            Кого бы Богдан к себе ни привел, ему совсем необязательно это знать. И уж тем более — слушать их стоны вперемешку с громкими шлепками потных тел.

            — Хочешь, сходим, посмотрим, кто там у него? — хихикает Маршева.

            Герман горячо выдыхает сквозь зубы и зарывается лицом в подушку.

            Утро встречает его усталостью и легкой головной болью. Высунув руку из-под одеяла, он смотрит на часы: половина седьмого. Ян еще спит. За стенкой идеальная тишина. Богдан и его ночная гостья легли около четырех. Должно быть, проснутся они только к обеду и с чудовищным похмельем.

            Не то чтобы Герман за ними следил. У него просто невероятно чуткий сон, да.

            Не зная, чем себя занять, Герман еще час лежит без движения и пялится в потолок. Почувствовав, как неизбежно затекают руки и немеют бедра, он наконец вылезает из постели и принимается бесцельно бродить по комнате, стараясь сильно не шуметь — Ян за ранний подъем в выходной ему спасибо не скажет.  

            — Хватит мельтешить, — одергивает его Маршева. Она сидит на полу, вытянув ноги, и лениво рисует пальцем на своих бедрах. 

            — Мне надо поговорить с Богданом, — раздраженно шепчет Герман, остановившись напротив зеркала. Лицо у него отекшее и помятое, как обычно бывает после нескольких литров пива. — Но он всю ночь зажигал с какой-то девкой, его теперь танком не разбудишь!  

            — А ты попробуй, — беззаботно советует Лера.

            Герман смотрит на нее с немым вопросом на лице.

            — Пойди и растолкай его, — разъясняет она, закатив глаза. — Уж минутку он родному братцу уделит.

            — Но он там с кем-то.

            — Тогда будь вежливым и не забудь поздороваться, — фыркает Лера. Закончив очередной витиеватый узор на своей коже, она встает с пола, поправляет юбку и кивает на дверь, мол, вперед!

            Натянув футболку, Герман выскальзывает в коридор и в два шага оказывается у комнаты Богдана. Маршева припадает плечом к стене и ждет. На стук в дверь изнутри отвечают молчанием. Герман пальцами зачесывает волосы назад и стучит снова, громче и настойчивее. Припадает ухом к неровной деревянной поверхности: в комнате раздается недовольный стон и торопливые шаги.

            Отстранившись, Герман случайно роняет взгляд на замок и замечает, что тот открыт. Недолго думая, он дергает дверь на себя и чуть не заваливается на спину — в этот момент с той стороны кто-то резко толкает ее, чтобы впустить непрошеного посетителя внутрь.

            У Германа внутри все обрывается, когда он видит, кто стоит на пороге.

            — Привет, — не своим голосом говорит он.

            Макарова низко опускает голову и прижимает сумку ближе к себе, но Герман успевает рассмотреть ее лицо — хмурое, болезненное, с опухшими красными глазами. Неуклюже заправив прядь растрепанных волос за ухо, Кира пихает его плечом и бросается к лестнице так быстро, что, кажется, в воздухе остается легкий дымок от ее силуэта.

            — Что она здесь забыла? — с тревогой спрашивает Маршева.

            Отойдя от первого шока, Герман медленно переводит взгляд с того места, где исчезла Макарова, на Богдана, вальяжно развалившегося на постели. Грубо раскуроченной постели.

            Вот и мне интересно, мрачно отзывается он.

            — Какие люди в Голливуде! — хрипло пропевает Богдан и закидывает руки за голову. — Чем обязан?

            Герман не торопится с ответом. Он замирает в дверях и хищно осматривает комнату, как ястреб на охоте. Прикроватные тумбы сдвинуты и выставлены в центр, словно импровизированный кофейный столик. На них — пустая бутылка водки, два стакана, пакет апельсинового сока и открытая пачка соленых орешков.

            На кровати Богдана лежит вторая подушка. Она немного примята и наверняка еще теплая.

            — Кира тут ночевала? — замогильным голосом интересуется Герман.  

            — У тебя такая физиономия, будто мне лучше сказать «нет», — хмыкает Богдан. Он с трудом принимает сидячее положение и хватается за голову. — Так что, нет.

            Не помня себя от гнева, Герман в два шага преодолевает разделяющее их расстояние и угрожающе нависает над братом.

            — Что ты сделал?! — рявкает он.

            Маршева за его спиной вздрагивает от неожиданности.

            Богдан отшатывается и морщится, словно от боли.

            — Че?

            — Я спросил, что ты сделал?! — дрожа от ярости, повторяет Герман.

            — Какой серьезный дядя.

            — Богдан!

            — Да не ори ты. Не было у нас ничего, — стонет тот. — Есть че-нибудь от башки? Гудит, как атомный реактор. 

            Наплевав на жалобы брата, Герман поворачивается к импровизированному столику и по очереди нюхает стаканы. Из обоих пахнет водкой.

            Этого не может быть.

            — Она пила? — глухо спрашивает он, слыша свой голос будто из далека.

            Макарова говорила, что не пьет. Из «Кишки» она ушла трезвой, прошлым вечером — тоже. Сколько Герман ее знает, Кира ни разу не притронулась к алкоголю.

            По крайней мере, когда они были вместе.

            — Мягко сказано, — со смешком отвечает Богдан. — Хлестала, как лошадь.

            Она соврала мне. Соврала.

            — Ясно, — холодно бросает Герман и с грохотом ставит стаканы обратно.

            Ему нужно уйти. Нужно убираться отсюда прямо сейчас, иначе он либо раскроит брату его многострадальную голову, либо удавится сам.

            — Ты мне колеса дашь или нет?! — с негодованием кричит Богдан ему вслед, но в ответ слышит лишь равнодушный хлопок двери.

            Герман выскакивает на улицу, в чем был. Не разбирая дороги, он несется вперед, к заброшенному бассейному центру, расположенному за жилыми корпусами.

            Маршева едва поспевает за ним.

            — Герман!

            Тот даже не оборачивается на зов и прибавляет шаг.

            — Герман, твою мать! — рявкает Лера.

            Она нагоняет его на повороте к осевшему двухэтажному зданию с выбитыми окнами и разворачивает к себе, схватив за плечо. 

            — Давай поговорим!

            — Наговорились уже, — огрызается Герман и сбрасывает ее холодную руку.

            Остановиться все-таки приходится. От внезапного марш-броска у него начинают адски гудеть ноги и появляется одышка. Надо бы поменьше курить.

            Упершись ладонями в колени, Герман сплевывает на землю и мельком оглядывается. В спокойном темпе до бассейного центра идти минут десять, а он наткнулся на него уже через... Сколько? Пять?

            Это странно, но Герман вдруг ловит себя на мысли, что не помнит, как сюда попал.

            — Почему ты сбежал? — с искренним недоумением интересуется Маршева.

            — Ты еще спрашиваешь?! — тут же вскидывается Герман. Он резко выпрямляется и встает к ней вплотную. Его голос срывается на неприятный фальцет. — Ты же была в его комнате. Ты видела, что там было. 

            Лера упрямо качает головой.

            — Я не знаю, что я видела. И ты тоже не знаешь.

            — Я знаю, что Кира осталась у него, и они явно не анекдоты друг другу всю ночь рассказывали!

            — Почему ты предполагаешь самое худшее? — удивляется Маршева. В ее словах звучит отчаянная мольба. — Она что, не человек? Не может расстроиться? Напиться, в конце концов?!

            Герман пренебрежительно фыркает.

            — С моим братом? Ты сама-то себя слышишь?

            — Она моя лучшая подруга. Я знаю ее, как облупленную. Она бы не стала спать с таким, как Богдан!

            — Кира тоже думала, что знает тебя, — язвительным тоном напоминает Герман. — Но посмотри, где ты теперь, и все из-за какого-то долбаного парня!

            Его слова повисают в воздухе. Маршева дергается, как от пощечины, и смотрит на него глазами, полными разочарования, будто не может поверить, что он действительно сказал это.

            — Прости, — сдувается Герман. Он знает — это удар ниже пояса. — Я не должен был...

            Винить тебя в том, что с тобой случилось.

            — Нет. Нет, ты прав, — сбивчиво тараторит Лера. Она запускает пальцы в волосы и оттягивает их у корней. — Я просто... Я просто не ожидала встретить ее там. Твой брат... Он ведь не сделает с ней ничего плохого      ?

            — Понятия не имею, — на выдохе честно отвечает Герман.

            В подростковом возрасте Богдан жонглировал девчонками, как теннисными мячиками. В отличие от младшего брата, на первом этапе он врал своим жертвам напропалую. Осыпал их приторно-сладкими комплиментами, обещал безоблачное совместное будущее. Его метод был технически точен: он целился в похожих друг на друга девушек и безошибочно угадывал, на какие кнопки нажать, чтобы заставить их слушать его с открытым ртом.  

            При этом Богдан показывал себя образцом благородства, пусть и в дикой, извращенной манере. Получив желаемое, он сразу расставался с ними — жестко и окончательно. Не строил из себя хорошего парня и делал все, чтобы воспоминания о нем вместо щемящей тоски вызывали у его несостоявшейся партии тошноту. Не оставлял никаких лазеек вроде пьяных звонков среди ночи или тусовок у общих друзей, где они могли бы встретиться и попытаться начать все с начала. Говорил прямо: дело во мне, я урод и козел, чтобы не внушать несчастным ложных надежд и помочь им забыть его как можно скорее.  

            Но Кира отличается ото всех, кого Богдану когда-либо удавалось поймать. Она умная и сообразительная. У нее есть свое мнение, и она умеет его отстоять. Ее мало волнуют слова — она полагается на чутье. Наблюдает за поступками. Замечает малейшие изменения. К тому же, Кира чуткая и терпеливая. Сколько она маялась с Маршевой! Опекала ее, сидя на телефоне круглыми сутками. Вытаскивала из разных передряг, без конца выслушивала одни и те же нудные истории о подонке-бывшем, который обманул и вероломно бросил ее наивную подругу.

            Кира отважная и не боится рисковать. Если бы Герман не сдерживал ее, она давно бы перевернула все верх дном и достала Американца из-под земли. И неважно, что стало бы с ней самой потом.

            Она всегда старается добиться справедливости. В первую очередь, для других. Узнав, что Герман может быть невиновен в трагедии с Маршевой, Кира позволила ему это доказать. У нее не было ни одной причины верить его жалким оправданиям, но она поверила.

            Кто бы еще так смог?

            Кира забавная, у нее отлично получается разрядить обстановку. Она не стесняется быть нелепой и открыто выражает свои эмоции. Герман вряд ли когда-нибудь произнесет это вслух, но с ней никогда не бывает скучно. Ее присутствие действует на него, как хорошее болеутоляющее.

            И разве такая девушка могла положить глаз на его невзрачного братца? Полный бред!

            — Я же просила тебя за ней присматривать! — протяжный стон Маршевой возвращает Германа в реальность. В ту, где они спорят о том, чего в нормальном мире невозможно себе представить.

            — Я хотел проводить ее вчера, но она меня отшила! — защищается он. — Или что, я должен был из кустов за ней следить?!

            Лера открывает рот, чтобы ответить, но тут же закрывает его, признавая поражение. Она делает шаг назад и выставляет ладони прямо перед собой.

            — Ладно. Это... Чем бы оно там ни было... Это сейчас не главное.

            Герман скептически приподнимает брови.

            — О, правда? Потому что мне кажется, что да.

            — Разберемся с этим потом, — отрезает Маршева. — А сейчас вернись туда и попроси своего брата-дебила нам помочь.

            Герман вздыхает и с досадой трет лицо руками. Не хочется это признавать, но Богдан — лучший кандидат на роль тайного связиста. Кое о чем Герман умолчал, когда они обсуждали план: у его старшего брата есть второй телефон. Ну, по крайней мере, был. В школе. С кем он по нему связывался, остается загадкой. Но вдруг Богдан хранит его до сих пор? Им было бы это на руку. Симка в этом аппарате наверняка левая. Иначе зачем он вообще нужен?

            Однако попросить Богдана подыграть им — значит, добровольно впустить его в свою жизнь. В самую интимную ее часть, где Герман растерян и напуган, слаб и почти беззащитен перед обстоятельствами. Если бы у него было чуть больше времени, чтобы подумать, он ни за что бы ни согласился посвятить старшего брата в их дела и обязательно нашел бы другой выход.

            Но Кира была непреклонна. Они с Яном просто взяли и не оставили ему никакого выбора.

            Немного остыв, Герман возвращается в общежитие и направляется прямиком к Богдану. В его комнату, где прошлой ночью была Кира. Пьяная и,  — умоляю, только не это! — возможно, голая. Герман яростно мотает головой, стараясь вытрясти из нее эти мысли.

            Брат встречает его в той же позе, в которой проводил — расслабленно лежащим на кровати с кривой полуулыбкой на лице.

            — Вернулся, — довольно подмечает Богдан и приглашающе хлопает по месту рядом с собой.

            Германа передергивает. Он на одеревеневших ногах продвигается вперед и медленно опускается на небрежно наброшенное сверху покрывало.

            — Че приходил-то? — мягко подталкивает его брат.

            — Ты как на электрическом стуле, честное слово, — фыркает Маршева, прыжком приземлившись на соседнюю кровать.

            Прочистив горло, Герман на одном дыхании пересказывает Богдану все, что произошло за последние несколько недель. То есть, почти все. На самом деле, он упускает ровно половину, справедливо рассудив, что брату ни к чему лишние детали. Единственное, что он должен уяснить, — у них есть враг, Американец. Его надо остановить. А малышка-Лоли — это, возможно, первая ниточка, дернув за которую, они смогут найти этого урода. 

            Когда Герман наконец умолкает, Богдан приподнимается на подушке и сонно моргает, фокусируя взгляд на лице брата. Подавив зевок, он непринужденно пожимает плечами и соглашается принять участие в их плане. При одном условии: если Герман займет ему «хоть пятихатку».

            — Разве отец не присылает тебе деньги? — удивляется тот.

            Богдан усмехается и достает из кармана олимпийки коробочку «Тик Така».

            — Я привык жить на широкую ногу, — объясняет он, закинув в рот одну таблетку. — Пойло, девочки... Хочу, чтобы у меня все было. Ну, ты понимаешь.

            Какое пойло, какие девочки, растерянно думает Герман. Ты у меня пятьсот рублей попросил.

            — Ладно, — уступает он. — Какой... Какой ты возьмешь телефон?

            Богдан проглатывает таблетку и складывает руки на животе, лениво закинув ногу на ногу.

            — А у меня их че, много?

            — В школе было два.

            — Не было, — нахмурившись, возражает Богдан.

            Герман смотрит на него с недоверием.

            — Я точно помню.

            — Ну, тебе приснилось, — хмыкает брат. Герман заметно мрачнеет — он-то рассчитывал, что им не придется писать Зубину, используя номер человека с такой же фамилией, как у него. — Нюни не распускай. У меня в тумбочке валяется куча ненужных симок. Выбирай любую.  

            Значит, никаких других телефонов у него не было, зато левых карт — навалом? Если уж взялся врать, то хотя бы врал убедительно!

            Герман садится на корточки и открывает тумбочку брата. На первый взгляд кажется, будто она принадлежит человеку, который давно съехал, причем впопыхах, и случайно забыл внутри пару вещей — полупустой гель для душа с ароматом шоколада, одноразовый бритвенный станок с застрявшими между лезвиями темными волосками, потрепанную тетрадь в линейку с загнутыми уголками и синюю шариковую ручку без колпачка.

            Скривив губы, Герман заглядывает на нижнюю полку и замирает.

            К задней стенке придвинута небольшая черно-белая фотография в тонкой алюминиевой рамке. На ней изображена молодая женщина в легком хлопковом платье, прикрывающем колени. Ее большие глаза прищурены из-за яркого солнца, темные кудри, обрамляющие лицо, спадают на голые узкие плечи. Герман никогда ее не видел, но сразу узнает знакомые черты.

            — Это твоя мама? — негромко спрашивает он.  

            Маршева наклоняется к Герману и заинтересованно смотрит ему через плечо.

            Богдан кивает.

            — Ага.

            — Красивая, — восхищенно выдыхает Лера.    

            Моя мама тоже красивая, невпопад думает Герман.

            Смущенно кашлянув, он не глядя запускает руку в тумбочку и осторожно шарит в ней, пока не натыкается на спичечный коробок. Нашел. Герман вытаскивает его и трясет возле уха. Изнутри доносится разрозненный глухой стук.

            — Хоть на одной из них есть деньги? — сомневается он, вытряхнув на раскрытую ладонь несколько карт.

            — Симку ему дай, на счет положи, — хрипло смеется Богдан. — Может, тебя еще в кино сводить?

            Герман выбирает случайный кусок пластика, сует его в передний карман, кладет коробок назад и, захлопнув тумбочку, встает.

            — Ладно, приятно было поболтать. До встречи через неделю! — салютует он брату.

            Богдан резко вскакивает на локтях.

            — С хрена ли? Я иду с тобой!

            — Зачем? — напряженно уточняет Герман. В его голосе проскальзывают злобные нотки.

            Если брат намерен через него подобраться ближе к Макаровой (хотя куда уж ближе, они буквально спали вместе), то пусть даже не надеется. Только через его, Германа, труп.

            — Затем, что ни ты, ни твои ученые товарищи не знают, как нужно вести разговор с торгашами, — с расстановкой объясняет Богдан, особенно выделив последнее слово.   

            Герман дерганым движением откидывает челку со лба и поджимает губы. Брат прав: он и его друзья никогда не имели дел с криминальными элементами. У тех наверняка есть какой-то сленг, понятный только им и их клиентам. Кодовые фразочки или типа того. Откуда Герману их знать? Он мог бы поискать что-то подобное на форумах, но это ведь не то же самое, что, к примеру, пытаться самому выучить английский. В этом случае «носители» тебя вежливо не поправят, а тут же схватят за задницу.

            — Ладно, — нехотя уступает Герман, стараясь не думать о том, при каких обстоятельствах брат освоил этот «язык». — Приходи в семь.

            К этому времени у них в комнате собираются Макарова, Ян, Маршева, сам Герман и, наконец, Богдан, опоздавший на целых десять минут. Он совершенно неискренне извиняется и бормочет что-то о диких очередях в душ. Герман смиряет его недовольным взглядом. Можно подумать, его на свидании ждали!

            Ян усаживает Богдана на стул в центре комнаты и передает ему свой телефон с заранее поменянной сим-картой. Баланс пришлось пополнять Герману — других добровольцев не нашлось.

            Собравшись возле тайного связиста полукругом, все присутствующие замирают и взволнованно пялятся в экран.

            — Номер диктуй, — командует он стоящему по правую руку Герману.

            Богдан в одно мгновение становится собранным, его тон звучит серьезно, без привычной шутливости и небрежности. Вбив номер, он открывает диалоговое окно и начинает печатать.

            Герман наклоняется ниже, чтобы не пропустить ни слова, и случайно задевает плечом Макарову. Кира вздрагивает и бросает в его сторону смущенный взгляд, но не отодвигается. Нервно заправив волосы за уши, она упирается руками в колени и возвращается к сосредоточенному наблюдению за пальцами Богдана.

            Хотел бы Герман знать, что ее выбивает из равновесия сильнее — присутствие его брата или риск быть разоблаченными и все испортить. 

            — Что это значит? — растерянно выдает Ян, когда спустя пару минут Зубин отвечает на первую СМС от Богдана.

            Герман еще раз пробегает глазами по тексту.

19:16
привет, это лоли

19:16
скоро лето

Ден, 19:18
привет, красотка

Ден, 19:18
давно от тебя ниче не было слышно

Ден, 19:19
папочка отпустил тебя погулять?

            — «Скоро лето»? — озадаченно переспрашивает Герман. — Это шифр какой-то?

            — Детки, ротики на замок, — раздраженно просит Богдан, набирая новое сообщение.

            Германа пробирает дрожь. Он не уверен, что знает человека, который сидит перед ним. Богдан был проблемным подростком. Когда ему стукнуло двенадцать, он крепко сдружился с людьми, которых родители обычно называют плохой компанией. Но это была не банда, а обычная дворовая шпана. Они могли украсть что-то из магазина, шутки ради отобрать телефон у какого-нибудь ребенка, проколоть шины сварливому соседу или кинуть кирпич в окно тогда еще милиции. Однако, насколько Герман помнит, Богдан никогда не ввязывался в по-настоящему опасные затеи. Не крутился в бандитских кругах.

            И совершенно неясно, почему тогда сейчас он чувствует себя, как рыба в воде. Почему говорит с Зубиным так, будто знаком с ним всю жизнь. Их диалог выглядит подозрительно естественно, словно Богдан — часть его мелкой шайки. 

19:19
с ним все

19:20
с меня хватит

Ден, 19:20
не впарывай мне эту хрень

Ден, 19:20
в тот раз этот старпер чуть все зубы мне не вышиб

Ден, 19:21
так что пошли вы оба нахрен

            Богдан поворачивается к брату с немым вопросом на лице, мол, будем и дальше ему руки выкручивать или остановимся, пока все не зашло слишком далеко? Герман размышляет всего секунду и решительно кивает: отвечай.

            — Не надо, — просит Ян. — Мы понятия не имеем, кто этот «старпер». Мы себя выдадим!

            «Страшно — не смотри», — дрожащей от предвкушения рукой пишет Макарова.

19:23
пжлст

19:23
я не вру!!

Ден, 19:24
я видел, как ты в соплях выходила из его каморки

Ден, 19:24
не будет нихрена, поняла?

Ден, 19:24
хочешь улететь, иди в собачий кайф играй

            — Козел, — шипит Богдан.

            Маршева задумчиво прикусывает нижнюю губу. Ее взгляд лихорадочно мечется по экрану.

            — Я знаю, — вдруг выдыхает она и поворачивается к Герману. — Я думаю, что знаю, кто это!

            — Сворачиваемся, — в ту же секунду объявляет он, громко хлопнув в ладони.

            — Уверен? — со смешком уточняет Богдан.

            — Вытаскивай симку сейчас же!

            Немного отпрянув, Кира смиряет Германа настороженным взглядом. Тот забирает у брата карту и ломает ее пополам. 

            Богдан возбужденно отбивает кулаками барабанную дробь у себя на коленях.

            — Ну, и? Какая гениальная идея посетила твою светлую голову? — подстегивает он брата.

            — Да, Герман, — хмуро вторит ему Ян. — Почему ты вдруг решил все прекратить?

            Герман искоса глядит на Маршеву.

            Давай же. Что мне им сказать?

            — Похоже, Мартовская Лоли — это Козлова, — выслушав предположение Леры, сообщает он друзьям.

            «Рита?», — уточняет Макарова.

            Герман кивает.

            — Козлова, Козлова, Козлова... — бормочет Ян, силясь вспомнить, где он слышал эту фамилию раньше. — Та, которую застукали под столом у препода в прошлом году?

            «Она», — подтверждает Кира.

            Эта история началась весной и закончилась крупным скандалом. Рита — девка, в общем-то, не глупая. Правда, очень наивная и влюбчивая. Своего будущего избранника она заприметила еще в первом семестре и долго стеснялась к нему подойти — ее сильно пугала разница в возрасте. Но подружки в один голос твердили, что нет смысла тратить свою молодость на непонятные интрижки с ровесниками — лучше завести отношения с мужчиной постарше.

            В какой-то момент Рита перестала сопротивляться чувствам и решилась признаться. Возлюбленный ее не отверг, наоборот — накинулся на невинную девочку прямо там, в своем кабинете.

            Встречались они обычно у Риты, в съемной квартире, или у него, на работе. Кем был этот препод, до сих пор загадка. Говорят, с поличным любовничков поймала Муха — зашла в кабинет к коллеге и ахнула, увидев его со спущенными штанами и первокурсницей между ног. Дело быстро замяли: похотливому жеребцу пригрозили увольнением, его малолетней пассии — исключением. Но слухи все равно расползлись. Все прекрасно знали, что Рита делала с преподом за закрытыми дверьми. Она была унижена и раздавлена. Ходила по коридорам, как приведение. И, разумеется, считала наказание несправедливым. Ей уже восемнадцать, почему она не может сама выбирать, кого любить?!

            Окончательно из колеи Риту выбил тот факт, что ее мужчина отказался бороться за их отношения. Она приползла к нему, но была безжалостно выставлена за порог. Он не хотел ставить под удар карьеру и спустя пару недель упрямого преследования заявил, что никогда свою студентку не любил, а просто развлекался. Эти слова подействовали на Козлову, как отрезвляющая пощечина. Собрав остатки своей гордости, она плюнула ему в лицо (по крайней мере, так рассказывают) и громко хлопнула дверью.

            Вот, откуда взялось ее прозвище. «Мартовская» — потому что вдруг взбесилась по весне, как кошка. «Лоли» — потому что отдалась мужчине на тридцать (!) лет старше.

            — Веселенькая история, — хмыкает Богдан после того, как брат вкратце вводит его в курсе дела.

            — Это только догадка, — напоминает Ян и придирчиво смотрит на Германа. — Как ты понял?

            Тот развивает мысль Маршевой вслух:

            — Мы знаем, что Зубин продает эту дрянь только студентам. Знаем, что он разорвал связь с одной из клиенток, потому что она «допрыгалась», — перечисляет он, загибая пальцы. — Теперь знаем, что ее опекал «папочка», и у Зубина были с ним проблемы. Они даже дрались. Думаю, после этого он и перестал ей продавать.

            Ян складывает руки на груди.

            — Ничто из этого не доказывает, что Лоли — это Козлова.

            — Кое-что на нее указывает, — вмешивается Маршева. Герман повторяет за ней слово в слово. — Каморка. Зубин сказал, что видел, как она выходила из каморки своего «папочки». Может, это выстрел в небо, но. Какова вероятность, что он мог застать эту парочку где-то еще, кроме университета? И кто еще может быть ее любовником, если не какой-нибудь препод-извращенец?

            — Это просто смешно, — возражает Ян, обреченно покачав головой. — Твоя теория строится на одних совпадениях и догадках!

            — Мы можем проверить ее, — спокойно предлагает Герман.

            Кира заинтересованно подается к нему.

            «Как?»

            Герман не собирался говорить друзьям о зайчике, но обстоятельства вынуждают. Для этого он мысленно возвращается в то ужасное мгновение, когда Маршева задрала топик и наглядно показала ему, что творится с телом того, кто не может (или не хочет) слезть с уколов.

            Рассказчик из него неважный. Чтобы передать весь страх и отвращение, которое он, неподготовленный парень, испытал, увидев это своими глазами, Герман использует образы из популярных боди-хорроров, которые они с Яном смотрели на каникулах.

            — Если мы хотим убедиться, что Козлова в теме, то должны узнать, прячет ли она что-то мерзкое под майкой, — заключает он.

            Глаза Яна — воспитанного, обходительного мальчика — расширяются от шока.

            — Как ты себе это представляешь?!

            — Наш парень любую разденет, да? — гогочет Богдан и хлопает брата по спине.

            Герман едва заметно морщится.

            — Я не это имею в виду, — он кивает Макаровой. — Ты возьмешь Козлову на себя.

            Кира удивленно вскидывает брови.

            «В смысле?»

            — Решишь вопрос между вами, девочками, — туманно объясняет он. В его голосе слышится намек на легкую игривость.     

            Выслушав его план, Макарова опускает голову и прикрывает рот рукой. Ее плечи трясутся от беззвучного смеха. Глядя на нее, Герман не может сдержать улыбку. Он знает, что это безумие, но, во-первых, других идей у них все равно нет, а во-вторых — Кире не помешает небольшая встряска. Пусть это станет для нее маленьким приключением.

            — Ты поехавший, — приподняв уголки губ, говорит ему Маршева.

            — Это точно плохо кончится, — мрачно подытоживает Ян.      

            Схватив Германа за запястье, Кира подносит к своему лицу его часы и сообщает, что ей пора идти. Тот вздрагивает от неожиданного прикосновения, показавшегося ему слишком обыденным, свойским, но быстро справляется с эмоциями и кивает со всей невозмутимостью, на которую только способен.

            Наверное, она просто забылась. Они ведь... в ссоре? Или как это назвать? После того, что Герман видел в комнате брата, он не может определить точно, какие у них теперь отношения.

            — До скорого, Болтушка, — весело прощается Богдан, помахав Макаровой рукой.

            Та рассеянно улыбается в ответ и, накинув на плечо сумку, выходит за дверь.

            Прежде, чем последовать за ней, Герман смиряет брата неодобрительным взглядом. Что за идиотская привычка — раздавать всем прозвища? И почему Макарова ничего ему не сказала? Неужели ей не обидно? Это ведь ужасно бестактно: шутить об ее... особенности. 

            — Кира, — не успев даже подумать, зовет Герман, когда они оказываются в коридоре вдвоем. Она останавливается и оборачивается. — Тебе... Тебе нравится Богдан?

            Маршева принимается взволнованно гнуть пальцы. 

            Лицо Макаровой вытягивается от изумления.

            «Что за дебильный вопрос?»

            — Нормальный вопрос, — бурчит Герман.

            На него вдруг обрушивается осознание, что больше так невозможно. Невозможно и дальше замалчивать свои чувства. Он весь извелся и за целый день накрутил себя настолько, что уже подозревает в двойной игре абсолютно всех.

            Поэтому ему нужны ответы. Четкие и ясные. И желательно немедленно. Иначе Маршевой на том свете придется подвинуться.  

            «С чего ты взял?», — устало спрашивает Кира, будто это не очевидно. Будто она не понимает, почему они вообще об этом говорят.            

            — Ты у него ночевала, — с плохо скрываемым отвращением напоминает Герман.

            «И что?»

            «Ты тоже у меня ночевал»

            «Я тебе нравлюсь?»

            У Германа вспыхивают уши.

            — Что? Нет! — он резким движением убирает волосы со лба. — Просто скажи: да или...

            Кира закатывает глаза.

            «Нет»

            «Не нравится»

            «Родней с тобой не станем», — успокаивает она.

            Герман не выглядит убежденным. Эти двое вели себя слишком... нормально для людей, которых поймали на горячем. Сложилось ощущение, будто они совсем не стесняются того, что между ними произошло, и не особо-то стараются это скрыть.

            По крайней мере, от Германа.

            Кира вполне могла попросить Богдана соврать брату, просто чтобы дать тому понять — не лезь не в свое дело. Взрослые сами разберутся. И поводов у нее для этого предостаточно. Герман — последний в мире человек, с которым она стала бы откровенничать. Он никогда не добьется ее доверия. Только не после того, что сделал с ее лучшей подругой.

            Даже когда они найдут тайного бойфренда Маршевой, поймают Американца, и все закончится, Кира все равно не сможет простить Герману Ту ночь. Да, он перестанет быть в ее глазах безжалостным убийцей, но останется соучастником чудовищного преступления.

            Мысли о дружбе с ней, которые Герман недавно имел глупость допустить, тут же улетучиваются.

            Очнись, он представляет, как отвешивает себе пощечину. Маршева ведь тебя предупреждала: ничего не будет.

            — Тогда что вы делали вместе? — не унимается Германа.

            Ему нужно услышать что-то внятное и — по возможности — похожее на правду.

            Макарова недоверчиво хмурится.

            «Так ты не помнишь?»

            — Не помню что?

            «Его мама»

            «Вчера была годовщина»

            Герман ошеломленно приоткрывает рот.

            Он не забыл. Он не знал.

            Богдан упоминал, что мама совсем немного не дотянула до его восьмилетия и скончалась за несколько дней до, но конкретную дату он не называл.

            — Вот блин, — сокрушенно вздыхает Герман и прячет лицо в ладонях.

            Проводив Киру, он возвращается в комнату и обнаруживает, что брат уже ушел к себе. Герман с тоской смотрит на обломки пластиковой карты, аккуратно сметенные в стоящий в углу совок. Ян говорит, надо от нее избавиться. Закопать в укромном месте или выбросить в реку. Даже если сейчас Зубин ничего не подозревает, лучше быть осторожными.

            Герман кивает на ходу, как робот. Добредя до своей кровати, он сваливается без сил. Назойливое ощущение неправильности происходящего накатывает на него неудержимой волной. Он лежит здесь, уставившись в потолок, в пол-уха слушая причитания лучшего друга, пока его брат за стенкой сидит один и, возможно, оплакивает свою мать. А Герман никак не может заставить себя встать и пойти к нему, чтобы хоть как-то утешить. Выразить сожаления по поводу случившегося.

            Он не знает, какой она была, потому что ни разу не встречался с этой женщиной. Не скорбит по ней и не чувствует утраты.

            Но он знает Богдана. Они выросли вместе и долгие годы были друг другу опорой. Вдвоем против эгоистичных, равнодушных родителей. Против придурков из школы и несправедливых учителей.

            Так почему Богдан не рассказал ему? Герман считал, у них не было друг от друга секретов. А оказывается, что брат предпочитал проводить самый страшный для него день в году в одиночестве вместо того, чтобы попросить помощи у единственного близкого человека.   

            — Он ведь говорил с тобой о матери, когда приехал, — напоминает Маршева, усевшись с ногами на тумбочку.

            Герман отворачивается к стене и просовывает ладони под щеку. Говорил. Но тогда он был слишком занят своими проблемами и отнесся к словам брата, как к очередному жизненному уроку, в котором не нуждался.    

            — Или тебя просто бесит, что Богдан решил разделить свое горе с Кирой?

            Хотя бы ты не капай мне за мозги, мысленно умоляет ее Герман.

            В среду он отпрашивается с баскетбола пораньше и прямо в форме прокрадывается в коридор, ведущий к бассейну. Макарова запретила ему здесь появляться, но Герману не терпится убедиться (или разочароваться) в своей гипотезе. Припав спиной к стене, он смотрит на наручные часы. Занятия уже должны были закончиться. Сейчас девчонки пойдут в душ.

            Именно туда Кира и направляется.

            Выбравшись из воды, она стягивает с головы тугую резиновую шапочку и искоса поглядывает на Козлову, застрявшую на соседней дорожке. Они остались в бассейне одни. Рита медленно подплывает к бортику и приподнимается на локтях, чтобы отдышаться. Только что она преодолела отведенную им дистанцию в 25 метров дважды. Тренер постоянно повторяет, что ей нужно успеть вернуться в форму к октябрю и обязательно записаться на межвузовские соревнования по плаванию. В прошлом году она заняла второе место, а в этом непременно возьмет первое, если постарается.

            Кира слышала, что во втором семестре (как раз после разрыва с «папочкой») Рита неоднократно жаловалась на проблемы со здоровьем. Она даже просила перевести ее в спецгруппу, но ей отказали.

            «Козлова — очень способная девочка. Но у нее какие-то неполадки в личной жизни, вы понимаете... Не обращайте внимания, скоро эти закидоны пройдут, и она начнет заниматься, как положено», — настаивала тренер, и комиссия приняла решение в ее пользу.

            Но как эта женщина ни билась, достичь прежних результатов Рита так и не смогла, не то, что превзойти их. Она болталась в воде, словно оторвавшийся от удочки поплавок, не желая лишний раз шевелиться. Тогда тренер заставляла ее переплывать бассейн снова и снова, и студентка подчинялась, однако делала это бездумно, механически, что, конечно, сказывалось на времени, которое она показывала на дорожке.

            «Мне эти ваши медали нафиг не сдались», — вздыхала Рита, когда ей буквально тыкали секундомером в лицо.

            «Ты смотри, как заговорила! Наши? Наши медали? Да тебе просто плевать! На все и на всех!», — кричала тренер.

            Что ж, хоть в чем-то она была права. Козлова действительно чихать хотела и на пресловутую честь вуза, и на спорт в целом. Она продолжает ходить в бассейн не потому, что жить без плавания не может, а из-за того, что в других направлениях показывает себя полным нулем и зачет получает со скрипом.    

            — Ты в душ идешь или как? — откашлявшись, раздраженно спрашивает Рита.

            Макарова моргает и с ужасом осознает, что все это время стояла у бассейна и беззастенчиво пялилась на однокурсницу. Встрепенувшись, Кира несколько раз кивает и, неуклюже перебирая ногами, чтобы не поскользнуться на мокром полу, уходит в раздевалку.

            Итак, первый звоночек. Рита не моется вместе с остальными девочками. Очевидно, она вылезет из бассейна, только когда душевая полностью опустеет. 

            Оказавшись в душном предбаннике, Кира опускает голову и решительно продвигается вперед, минуя столпившихся вдоль деревянных лавочек однокурсниц. Перегородки в душе стоят бетонные, от пола и почти до потолка: зазор есть, но совсем небольшой. Они полностью закрывают обзор со входа — узнать, есть ли кто в кабинке, можно, только заглянув внутрь.

            Заняв последнюю, Кира отворачивается к стене и включает воду. Сквозь громкие всплески до нее доносится голос какой-то девчонки:

            — Да я тебе говорю: Козлова рожавшая! Стесняется растяжек.

            Еще одна — должно быть, ее подружка — презрительно фыркает:

            — Или шрамов от липосакции.

            Вот же стервы, мелькает в голове у Макаровой.

            — Да? — хихикает первая. — Ну, тогда узнай, к какому врачу она ходила. Тебе тоже не помешало бы.

            Киру передергивает от отвращения. Надо же, они и своим подножки ставят. Неудивительно, что многие молодые девушки так неуверенны в себе.

            Потому что другие девушки им не союзницы. Они не защищают друг друга, а заклевывают, чтобы убрать конкуренток с дороги. Это гадко.

            Со всеми девушками, которые когда-либо подвергались нападкам сверстниц, на самом деле было все нормально. 

            И с Лерой тоже было все нормально. Но никто ее не поддержал. Никто не захотел встать на ее сторону.

            Теперь Леры нет. А лучшая подруга не может сделать и самую малость — выяснить, кто ее убил.

            Кира прислоняется лбом к прохладной кафельной стене и прикрывает глаза.

            Не верится, что она опять облажалась.

            Спустя, кажется, целую вечность голоса в душевой наконец смолкают. Макарова выключает воду и прислушивается. Никого. Прокравшись на цыпочках в предбанник, она хватает свои вещи в охапку и быстро возвращается в кабинку.

            Теперь остается только ждать.

            Через пару минут входная дверь с тихим скрипом приоткрывается. Кира вжимается в стену и начинает дышать через раз. Тишину в помещении заполняют громкие липкие звуки, похожие на чавканье. Стянув с себя мокрый купальник, Рита выжимает его на пол и бросает на лавочку. Это мелочь, но, в отличие от однокурсниц, она никогда не надевает на физкультуру бикини. Не то чтобы ей обязательно это делать — Кира, к примеру, тоже выбирает для занятий закрытый купальник. Но у Козловой крепкое, подтянутое тело. Неужели ей ни разу не хотелось похвастать своей формой, чтобы развеять нелепые сплетни и поставить завистниц на место?

            Хлюпая резиновыми тапочками, Рита проходит в душевую, встает через две кабинки от Макаровой и со скрежетом открывает краны. Влажный воздух разрезает заунывный вой старых труб. Из хлипкой лейки бьет вода.

            Кира делает глубокий вдох и медленно выдыхает.

            Либо сейчас, либо никогда.

            Бросив вещи на пол, она быстрым шагом покидает кабинку и в одно мгновение оказывается за спиной у Козловой. Ощутив чье-то присутствие, Рита наскоро смывает с глаз пену и оборачивается, чтобы проверить. При виде однокурсницы из ее горла вырывается испуганный вопль.

            — Какого хрена ты делаешь?! — задыхаясь, кричит она. Ее руки беспорядочно блуждают по обнаженному телу в отчаянной попытке прикрыть хоть что-то.

            Отшатнувшись, Макарова растерянно приоткрывает рот, делая вид, будто ошеломлена не меньше.

            — [Прости, я думала, здесь больше никого нет], — врет она на языке жестов.

            — Я нихрена не понимаю, че ты там мелишь! — жестко перебивает ее Рита, скрестив запястья на груди и прижав локти к животу. — Пошла нахрен отсюда!!!

            Макарову накрывает паника: время вышло, а ей так и не удалось ничего разглядеть. Мысленно пообещав извиниться за это позже, она хватает однокурсницу за руки и рывком разводит их в стороны.

            — Не трогай меня!!! — визжит Козлова. Подавшись назад, она врезается поясницей в острый край пластикового вентиля и хнычет от боли.

            Будто утратив власть над своим телом, Кира послушно отпускает ее и безвольно роняет руки. Ее немигающий взгляд прикован к едва заметной отметине на животе однокурсницы.

            След от иглы. Прямо на линии паха. Крохотный темно-коричневый рубец в кольце огрубевшей кожи.

            Мартовская Лоли. Как Герман и сказал.

            Поняв, на что уставилась Макарова, Рита застывает на месте. Ее глаза наполняются слезами, нижняя губа начинает дрожать.

            — Пожалуйста, — слабым голосом просит она. Кира медленно поднимает голову. — Никому не говори. Клянусь, я завязала. Я давно завязала.

            След почти зажил — она не врет. Но шрам наверняка останется и будет всю жизнь напоминать о том, что с ней случилось в студенчестве.

            О том, как жестоко она обошлась с самой собой.

            На ватных ногах Макарова выходит из душевой, пересекает раздевалку, словно в тумане, и вдруг сталкивается с Томилиным, который ждал ее снаружи, в общем коридоре. Удерживая Киру за плечи, Герман смиряет ее обеспокоенным взглядом и резко отстраняется, осознав, что на ней нет ничего, кроме облегающего купальника.

            — Эм, — смущенно кашляет он, одернув футболку. Она немного намокла — Макарова ведь совсем недавно вылезла из бассейна. — Ты... Ты почти голая, знаешь?

            Кира моргает. Ее лицо наконец проясняется. Беззвучно ахнув, она обхватывает себя руками и со скорбью вспоминает, что оставила все свои вещи в душе.

            Опустив глаза в пол, Герман стягивает с плеч олимпийку и любезно протягивает ей.

            Маршева хихикает.

            — Это и был твой план — попялиться на Киру в купальнике?

            Конечно, мысленно язвит он. Ведь было так легко предугадать, что она выскочит в коридор без одежды!

            — У тебя... У тебя получилось? — негромко спрашивает Герман, с излишним усердием стараясь смотреть Макаровой в глаза и никуда больше.

            Она кутается в его олимпийку и кивает.

            — Так это Козлова? Мартовская Лоли — это она?

            Высунув руки, Кира показывает ему парочку неприличных жестов, как бы говоря: это она. Под столом у препода, «допрыгавшаяся сучка» в списке Зубина — это все Рита.

            На лице Германа появляется торжествующая ухмылка. Это первая хорошая новость за последние несколько  недель: список, который принесла Исаева, настоящий.

            И среди упомянутых в нем «имен» есть одно, которое интересует Томилина больше всего. А это значит, подонок, посмевший бросить ему вызов, уже у него в кармане.

            В буквальном смысле.