Молчанка

Несмотря на чудовищное похмелье, вернувшись в общежитие в субботу утром, Никита наспех собирает вещи и летит на автовокзал, надеясь успеть на автобус, отправляющийся в половину одиннадцатого. Тетка отправила ему кучу гневных СМС, в которых отчитала нерадивого племянника за безалаберность и безответственное отношение к своим обязанностям. Она-то была уверена, что всегда может положиться на своего чудного мальчика! У Никиты так гудела голова, что он не смог придумать ни одного убедительного оправдания своему опозданию и просто пообещал приехать к родственнице первым же рейсом. Кроме того, ему еще предстоит объясняться перед ней за неподобающий внешний вид — то есть, разбитый нос и заплывшее с перепоя лицо — так что лучше приберечь фантазию для более неприятного разговора.

Чем именно Никита занимается у тетки в гостях, Герман толком не знает. Друг только рассказывал, что она заработала какую-то страшную старческую болезнь («К-крыша у-у н-нее едет, в-вот и-и все», — пробурчал он) и сильно себя запустила: недавно ее видели на собственном балконе без штанов, выкрикивающей пионерские лозунги. Почему ее не поместили в какое-нибудь специальное учреждение или хотя бы не наняли сиделку, Никита объяснять отказался, но все и так было ясно: семье Калугиных это не по карману. Герман догадывается, что родители отправили сына учиться сюда для того, чтобы он ухаживал за беспомощной старой женщиной, но особого смысла в этом не видит — чем ей помогут редкие визиты племянника по выходным, если всю остальную неделю она находится со своими страданиями наедине? Таким людям нужен круглосуточный присмотр, а не единичные посещения.

После бессонной ночи Герман чувствует себя паршиво, но спать не хочется. Особенно — в присутствии Яна, который все утро упрямо молчит, хотя должен был извиниться за вчерашнее и прояснить свое поведение. Судя по всему, он ждет, что Герман первый начнет разговор, и это нелепо: в их ссоре нет его вины, так почему вся ответственность лежит на нем?!

— Может, ему просто неловко, — предполагает Маршева. Она сидит на подоконнике, прижав колени к груди, и скучающе разглядывает ногти.

Ну-ну, мысленно негодует Герман, растянувшись на своей кровати. Как косячить, так это он пожалуйста, а как надо признать, что был не прав — сразу в кусты.

— Я знаю, что ты хочешь все обсудить, — вдруг подает голос Ян, почувствовав долгий испытующий взгляд на затылке. Он стоит в кухонной зоне и нарезает лимон, пока закипает чайник. — Но не понимаю, в чем ты меня обвиняешь?

Герман резко садится и сжимает в кулаках покрывало.

— Не понимаешь? Ты почти плюнул мне в лицо!

Ян невесело усмехается.

— А ты при мне оскорбил девушку.

— Я же не знал, что ты по ней сохнешь! — защищается Герман. — Почему ты мне не сказал?

— Полина мне нравится, — спокойно признается Ян второй раз за два дня. Он берет с полки кружку и кидает туда пару долек лимона. — Она мне нравится, и я собираюсь с ней встречаться, понятно?

Герман со стоном запрокидывает голову.

— Хоть женись на ней, мне пофигу! Я спрашиваю, почему ты мне не сказал?

— Потому что ты считаешь ее поехавшей маньячкой, — с готовностью отвечает Ян и наливает в кружку кипяток. — Безмозглой курицей, стервой и шлюхой. Я ничего не упустил?

— Нет, ничего, — легко отзывается Герман. Помешивая чай, Ян бросает на него предупреждающий взгляд. — Ладно, ладно. Я имею в виду, какая разница, что я о ней думаю? Я же не твоя мать!

— Хочешь сказать, что не стал бы каждый раз вламываться в нашу спальню, пока мы занимаемся сексом, и кричать: «Малыш, что ты делаешь?!»? 

Герман растерянно хмурится.

— Что? Нет! О чем ты говоришь?

Ян походит к другу, отдает ему кружку с чаем — лучшее средство от похмелья! — и садится рядом на кровать.

— Я не сказал тебе, потому что у нее был парень, и у меня не было шансов.

— А теперь есть? — не сдержавшись, издевательски переспрашивает Герман и делает глоток.

— Ты можешь хотя бы минуту не вести себя, как задница?! — одергивает его Маршева. — Я хочу послушать!

Ян пожимает плечами.

— Наверное, да. И, кстати, благодаря тому, что в клубе я не дал тебе весь вечер поливать ее помоями.

— Вместо этого ты решил унизить меня! — напоминает Герман, хотя уже почти не злится на друга за ту выходку.

Маршева умеет быть убедительной, когда захочет.

— Поставь себя на мое место, — устало вздыхает Ян. — Представь, что я подойду к Кире и начну высмеивать ее, к примеру, за... — он запинается. — За инвалидность. Ты бы промолчал?

Герман дергается, как от удара, и едва не проливает на себя кипяток.

— Причем тут Кира?!

— Я сказал, представь...

— Мне и так тошно, еще ты со своими фантазиями лезешь! — Герман отставляет чай на тумбочку у кровати и обреченно трет лицо руками. — Ладно, я понял. Ты по уши влюблен в Исаеву и намерен биться за нее, как бравый рыцарь. Какой у тебя план?

Ян смущенно почесывает шею.

— Мы сегодня идем гулять. Хочу сводить ее куда-нибудь.

Своди ее на прививку от бешенства, мысленно советует Герман, но вслух говорит:

— Супер.

— Слушай, — после недолгого молчания снова заговаривает Ян. — Прости за это. И прости, что у меня ничего не вышло. План был отличный, но...

— Забей, — отмахивается Герман, попивая чай. — Придумаем что-нибудь еще.

Если бы Ян знал, что они уже придумали, то убил бы его на месте. Он ни за что бы этого не допустил. Но, к счастью, Ян ничего не знает. Позже вечером, пребывая в блаженном неведении, он упархивает на свидание с Исаевой, оставив Германа в комнате одного.

Ну, почти одного.

Пробный показ своего окоченевшего тела для Полины («Умоляю, не надо это так называть!», — кривится Герман) Маршева назначает на понедельник. В этот день у них по расписанию стоит потоковая лекция, момента удачнее не найти. Набитая людьми аудитория — это идеальный полигон для эксперимента, который позволит им одним взрывом убить сразу двух зайцев (конечно, если их самодельный «снаряд» вообще сработает).

В первую очередь, они выяснят, может ли кто-то, помимо Германа, увидеть труп Маршевой, и под силу ли ей самой решать, кому на этот раз устроить шоу. Кроме того, если все получится, репутация Исаевой будет серьезно подмочена — она опозорится перед кучей народа, когда закатит истерику, а она ее обязательно закатит: вряд ли ей удастся сохранить невозмутимость при виде покойника.

Так, в их плане есть только одно слабое место. Кира. Она ведь тоже придет на лекцию.

Использовать ее как подопытного кролика противно обоим.  

— Ты мог бы выманить ее из аудитории, — предлагает Маршева. Как обычно, они валетом лежат на полу его комнаты, уставившись в потолок.

— Как? Я должен быть внутри, когда все произойдет.

— Как угодно, — фыркает Маршева. — Попроси своего дебила-брата позвать Киру на свидание, пусть уведет ее куда подальше.

Герман приподнимается на локтях и смиряет Леру неодобрительным взглядом.

— А может, просто толкнем ее под автобус?!

Маршева закатывает глаза.

— Боже мой, я просто предложила, — бурчит она.

Они долго спорят, как поступить с Кирой, но, так и не придя к компромиссу, берут тайм-аут, чтобы отвлечься и позаниматься чем-то простым, помогающим разгрузить голову. Немного пораздумав, Маршева подползает к Герману, ложится на живот и с загадочной улыбкой наклоняется к его лицу.

— Сыграем в игру? — шепчет она. Ее волосы щекочут его щеки.

Герман невольно сглатывает. Он и забыл, что теперь они могут касаться друг друга. Случайно или нет, но это происходит, и, как и в прошлый раз, вызывает у него нервную дрожь.       

— Если ты и дальше собираешься говорить со мной таким сексуальным голосом, то я пас, — фыркает он и сдувает упавшую ему на лицо Лерину челку. 

Засмеявшись, она заправляет ее за ухо.

— Ты тоже должен говорить сексуально.

Герман недоуменно хмурится.

— Это еще зачем?

Правила игры, которую Маршева придумала только что, заключаются в следующем: они должны притвориться Исаевой и Мироновым на свидании (роль Полины, само собой, достается Герману) и по очереди признаваться друг другу в любви. Выиграет тот, кто придумает самую слащавую и тошнотворную клятву.

— Какая ирония: львица влюбилась в ягненка... — горько вздыхает Герман, когда ход снова переходит к нему.

Маршева толкает его в плечо. Это прикосновение легкое и быстрое, как и предыдущее. Выходит, им вовсе необязательно злиться и кричать друг на друга, чтобы стать ближе?

Но в чем тогда вообще фокус?! 

— Так нечестно! — с трудом сдерживая улыбку, заявляет Лера. — Нельзя использовать фразы из фильмов.

— Этого не было в правилах, — спокойно возражает Герман. — Ты что, аферистка?

— Это же очевидно! Будь это настоящее свидание, я бы тебя бросила.

Герман усмехается и закидывает руку за голову.

— Будь это настоящее свидание, мы бы уже кувыркались, — с уверенностью говорит он. — И ты сейчас не ты, а Ян. Помнишь?

Окончательно выйдя из образа, Маршева задумчиво прикусывает ноготь на большом пальце.

— По-твоему, Исаева разобьет ему сердце?

— По-моему, она превратит его жизнь в ад.

За игрой и разговорами они не замечают, как время подходит к одиннадцати часам. Ян возвращается раньше, чем планировал, и в худшем расположении духа, чем уходил. Яростно хлопнув дверью, он нервно скидывает туфли, швыряет пиджак на кухонный стол и, чуть не наступив распластанному на полу Герману на руку, падает на незаправленную кровать прямо в брюках, в которых ходил по улице.

Надо думать, вечер прошел отвратительно.

— Так, — осторожно заговаривает Герман, подсев ближе к другу, — она не перезвонит?

Ян прячет лицо в жесткое покрывало и стонет.

— Я все испортил!

Герман ободряюще хлопает друга по колену, свисающему с кровати.

— Ну, ну, — утешает он. — Я уверен, осталось еще много всего, что ты можешь испортить!

— Ненавижу тебя, — бурчит Ян и подтягивает ногу к себе.

— Как скажешь. Давай, выкладывай, что ты там натворил?

Ян нехотя выглядывает из своего укрытия. Встретившись с немигающим взглядом Германа, он с тяжелым вздохом переворачивается на спину и роняет руки на живот, будто собирается признаться в чем-то ужасном. В его голосе отчетливо слышится взволнованность и мольба, как у преступника, который искренне раскаивается в содеянном и не смеет просить прощения, но всей душой надеется на понимание.

Герман ерзает на полу, гадая, с чем ему предстоит столкнуться. Ян забылся и позволил себе лишнего на свидании? Распустил руки? Слишком прямо намекнул на секс? Нет, это на него не похоже. Может, он сделал Исаевой какой-нибудь неуклюжий комплимент или ляпнул что-то не то? Оскорбил ее?

Пока Ян ходит вокруг да около, не решаясь перейти к сути, Герман успевает перебрать в уме сотню вариантов того, что могло пойти не так.

Последнее, что он ожидает услышать, так это то, что Миронов... всего лишь взял Исаеву за руку.

— Прости, что? — недоверчиво переспрашивает Герман.

Встретившись на центральной площади, Ян с Полиной немного побродили по окрестностям и выпили кофе (за который он, разумеется, не взял с нее ни копейки). Все было замечательно: они без умолка болтали, много смеялись, не ощущая той неловкости, которая иногда возникает между людьми на первом свидании. После прогулки Ян повел Полину в кафе, где угостил эклерами и малиновым лимонадом, а потом ее вдруг потянуло на набережную. Там-то все и случилось.

Они неспешно брели по прохладному песку и любовались яркими огнями вдалеке. Романтичнее не придумаешь! Ян расчувствовался, медленно протянул к Полине руку, мягко взял ее ладонь в свою и переплел их пальцы. Это и стало началом конца. Вспыхнув, Исаева резко вырвалась из его хватки и начала кричать, как на пожаре, обвиняя растерянного парня во всех смертных грехах. Наконец успокоившись, она извинилась (по мнению Германа, совершенно небрежно) за свое странное поведение и попросила больше так не делать.

— Я не хотел на нее давить, — оправдывается Ян. — Я даже не знал, что делаю что-то... неправильное.

— Скажи ему, что он не сделал ничего неправильного, — наставительным тоном произносит Маршева. Герман мысленно благодарит ее за то, что вмешалась. Он понятия не имеет, как вести этот разговор, и слово в слово повторяет за ней вслух. — Это был невинный жест, и не его вина, что Исаева просто не разобралась в себе.

Герман с готовностью озвучивает и это.

— Пусть поговорит с ней. Пусть спросит прямо, чего она хочет.

Ян в смятении вскакивает с кровати и начинает расхаживать по комнате.

— Я не буду лезть к ней в голову, как какой-то мозгоправ. Это ее отпугнет, — горячо возражает он. — Это кого угодно бы отпугнуло!

Маршева насмешливо фыркает и качает головой.

— Все ясно. Он боится услышать, что Исаева все еще любит Зубина, а с ним закрутила, просто чтобы не быть одной.

Это я тоже должен ему сказать?, озадаченно думает Герман.

— Может, я тороплюсь, и ей сейчас не нужен парень, — рассуждает Ян. — Может, ей нужен друг?

— Как трогательно, я вот-вот расплачусь, — усмехается Лера.

Герман изумленно вскидывает голову.

— Друг? Ты что, хочешь навсегда запереть себя во френдзоне?!

— Я хочу, чтобы она мне доверяла! Хочу, чтобы рядом со мной она чувствовала себя в безопасности, — прикрикивает Ян. Он выглядит расстроенным и запутавшимся. — Этого нелегко добиться с такими девушками, как Полина.

— Да что в ней такого особенного? — не понимает Герман.

Вцепившись пальцами в волосы, Ян обессиленно опускается на кровать.

— Я не знаю, Герман, — шепчет он. — Я не знаю.

Герман разочарованно поджимает губы и отводит взгляд. Он надеется, что это была их последняя с Исаевой встреча. Она явно не заинтересована и использует Яна, чтобы забыть Зубина или, что хуже, заставить его приревновать и вернуться к ней. Это подло и нечестно. Герман и так был невысокого мнения об этой стерве, но теперь, когда она так обошлась с его лучшим другом, буквально готов ее придушить.

Понедельника он ждет с нетерпением: Исаева получит по заслугам.

Отчаянно желая начать этот день как можно раньше, Герман ставит будильник на девять утра, но просыпается в половину шестого из-за Никиты, вернувшегося от тетки —он провел у родственницы все выходные. Сбросив рюкзак, друг в полной темноте пробирается к своей тумбочке, садится на корточки и принимается торопливо копаться внутри, стараясь не издавать шума.

— Как съездил? — хриплым ото сна голосом интересуется Герман.

Никита вздрагивает от неожиданности и с размаху захлопывает дверцу, случайно прищемив себе палец. От боли у него на глазах выступают слезы.

— Т-ты с-сдурел?! — обиженно шипит он и прикладывается к пульсирующей ране губами.   

— Прости. Я думал, ты заметил, что я проснулся, — бормочет Герман. — Так как там тетя?

— Н-нормально в-все, — неожиданно грубо отзывается Никита и тут же спохватывается, заметив, каким озадаченным становится лицо друга. — М-мы с-смотрели ее л-любимый с-сериал. С-с п-первой с-серии. С-снова.

Приподнявшись на локте, Герман подпирает голову кулаком и хмурится.

— Вы делали это неделю назад.

— З-знаю, — тоскливо вздыхает Никита. Открыв тумбочку, он достает оттуда гель для душа и потрепанную мочалку. — Н-но она за-абыла.

— Фигово.

Никита небрежно пожимает плечами, мол, ничего такого, я привык, и идет к шкафу, чтобы взять чистое полотенце. Откинув одеяло, Герман опускает ноги на пол и тянется за домашними штанами, висящими рядом на стуле.

— Погоди, — зовет он. — Я с тобой пойду.

— Н-но еще ра-ано, — застыв на месте, напоминает Никита. — Н-нам же к-ко в-второй.

Герман надевает штаны и крутит головой, разминая затекшую шею.

— Все равно уже не усну, — бросает он. — Одолжишь станок? Ты вроде на днях пачку купил.

— Б-бери, — неуверенно говорит Никита, наблюдая за тем, как друг роется в его тумбочке.

Собрав вещи для душа, Герман закидывает на плечо полотенце и надевает резиновые тапочки.

— Ну, пошли.

Миновав темный безлюдный коридор, они спускаются на первый этаж. В вестибюле стоит легкая утренняя прохлада. Скамейки возле душевых пусты: в такую рань очередей на помывку не бывает. Именно поэтому Никита постоянно вскакивает ни свет, ни заря — чтобы успеть как следует ополоснуться, прежде чем набежит народ.

Не сговариваясь, друзья заходят в дальнюю душевую, быстро проскочив мимо той, где нашли тело Маршевой. Прошел почти месяц, а ею до сих пор мало кто пользуется. Уборщица идеально отмыла стены и пол, никаких следов крови на плитке не осталось, даже между швами. Запах тоже сразу же исчез. Но мрачные воспоминания... Они никуда не делись.

Герман представить себе не может, что чувствует Никита каждый раз, когда приходит сюда. Он-то видел весь тот ужас своими глазами. Из студентов он был единственным, кто имел несчастье наткнуться на мертвую однокурсницу.

Только сейчас Герман осознает: Никита никогда не рассказывал, что с ним случилось в то утро и как он справляется с последствиями. Это точно на него повлияло. Не могло не повлиять. Но каким образом? Преследует ли его образ Маршевой? Вспоминает ли он, как выглядело ее тело — холодное, неподвижное?
Герман тоже его видел, но не так. И даже это напугало его до чертиков.

Оказавшись в предбаннике, Герман цепляет на крючок полотенце и стягивает штаны. По коже бегут мурашки — комната еще не успела прогреться. Никита поворачивается к другу спиной, аккуратно, почти брезгливо раздевается ниже пояса, до трусов, бросает вещи на деревянную скамейку и идет в последнюю от двери кабинку.

Герман недоуменно глядит ему вслед.

— Ты что, моешься в футболке? И в трусах?

Никита не оборачивается.

— Н-нет, п-почему? — удивленно переспрашивает он, скрывшись в кабинке.

— Ты не снял их.

— Х-хочешь по-опялиться? — усмехается Никита и включает воду. Избавившись от оставшейся одежды, он небрежно перевешивает ее через пластиковую перегородку.

Герман занимает соседнюю кабинку и встает под душ.

— Мы же оба парни. Чего стесняться?

— Я-я н-не с-стесняюсь, — голос Никиты звучит приглушенно из-за шума воды.

— Тогда в чем проблема? — искренне интересуется Герман. — Скажи честно, у тебя...

Никита перестает двигаться. Упругие струи разбиваются о его напряженные плечи.

— У тебя начала расти грудь? — с притворным ужасом договаривает друг.

— Ой, за-аткнись.

Довольный своей шуткой, Герман оставляет Никиту в покое и приступает к мытью. Из них троих Калугин всегда был самым застенчивым — сказывалась болезненная неуверенность в себе. При других парнях он становится тихим и незаметным, даже не пытаясь конкурировать с ними за чье-либо внимание. Может, посоветовать Никите начать тягать гантели? Или повесить в их комнате турник. Это поможет другу подтянуть мышцы и — кто знает? — перестать так сильно комплексовать из-за своего тела.

После душа они сразу возвращаются в комнату. Ян уже не спит, его кровать тщательно застелена. Переодевшись, Герман садится у зеркала и высушивает волосы феном. Пока Никита разбирает рюкзак, друзья рассказывают ему, как Исаева спутала им все карты и наотрез отказалась говорить о клиентах своего дружка.

— А-а что м-мы м-можем, если о-она н-ничего н-не з-знает?

— Брехня это все, — настаивает Герман, стараясь перекричать фен. — Исаева ни за что не позволила бы Зубину проворачивать что-то за своей спиной.

Ян наливает себе растворимый кофе и, взяв кружку, прислоняется бедром к кухонному столу.

— Зависимые люди могут быть хорошими манипуляторами, — возражает он.

Герман раздраженно цокает языком.

— Исаевой поманипулируешь, как же.

— М-мы у-уверены, что З-зубин... Н-ну... Тоже с-сидит на э-этой д-дряни? 

Сделав глоток, Ян пожимает плечами.

— Почти наверняка.

— П-почти? — переспрашивает Никита, рассеянно оглянувшись на друга.  

— Какая разница? — выключив фен, Герман снова присоединяется к разговору. Его челка находится в беспорядке. Он садится прямо и тянется за гелем для укладки. — Мы знаем, что он торгует. Этого достаточно.

Соврав, что должен перед парой зайти в деканат, Герман выходит из дома на полчаса раньше. Чтобы их с Маршевой план сработал, ему нужно попасть в аудиторию, где пройдет потоковая лекция, до Макаровой и после Исаевой. От того, какое место он займет относительно Полины, зависит многое — если не все.

Поднявшись на второй этаж, Герман садится на окно неподалеку от аудитории и внимательно наблюдает за входящими в нее студентами. Со стороны он выглядит жутко, но никто не обращает внимания на странного однокурсника. Все знают: у него куча проблем. Так что неудивительно, если теперь к ним прибавилась маниакальная тяга к подсматриванию за другими.

За семь минут до начала пары в коридоре появляется Исаева. Она идет под руку с Береевой и громко пересказывает ей события первой в году ночи в «Кишке», выглядя при этом не то возмущенно, не то озадаченно.
Не сводя с Полины глаз, Герман медленно сползает с подоконника и движется в ее сторону. В аудиторию он заходит на полминуты позже и сразу находит подруг глазами. Шестой ряд, вторая парта от окна. Неплохой выбор. Их место «простреливается» только с двух сторон — справа и сзади, что значительно облегчает Герману задачу.

— Садись на два ряда выше у прохода, — командует Маршева.

Герман едва заметно кивает и поднимается наверх. Остановившись у нужной парты, он скидывает с плеча рюкзак и всем телом поворачивается к двери. Сейчас главное не упустить Макарову и заставить убедить ее сесть вместе. Так у него будет возможность проследить за Кирой и не допустить, чтобы она стала невольной жертвой их с Маршевой жестокого розыгрыша.

Конечно, Герман мог подойти к ней перед парой и договориться об этом заранее, но что бы он сказал? Что-то вроде: «Сядь со мной. Не хочу, чтобы ты случайно увидела труп своей лучшей подруги, которую похоронили на той неделе»?

— Почему просто не занять ей место, как делают все нормальные люди? — вздохнула Маршева, выслушав его идею по пути в университет. 

— Потому что она рассмеется мне в лицо и назло отсядет как можно дальше, — раздраженно буркнул Герман и отвернулся.

Это была ложь. Он уверен: Макарова бы так не сделала. Но и не пошла бы у него на поводу. Их уже видели вместе и в довольно компрометирующей ситуации: когда они танцевали в клубе, и Кира поступила бы абсолютно правильно, отказавшись дать людям еще один повод для сплетен.   

— Кира! — зовет Герман, стоит ей только переступить порог аудитории. — Кира, я здесь! — он энергично машет рукой, как будто внезапного пронзительного крика было недостаточно, чтобы его заметили.  

В кабинете повисает изумленное молчание. Герман смущенно опускает руку и оглядывается по сторонам. Он и сам удивлен, как громко прозвучал его голос, заставив однокурсников вздрогнуть от неожиданности и затихнуть. Теперь они с немыми вопросами на лицах смотрят то на него, то на Макарову, застывшую в дверях. Как она отреагирует? Выкинет ли что-нибудь сумасшедшее, как в тот раз, когда набросилась на Томилина с кулаками?  

К всеобщему разочарованию, Кира остается спокойной. Она непринужденно машет Герману в ответ, словно для них это в порядке вещей — сидеть за одной партой, хотя ни для кого из однокурсников не секрет, что это не так.

Сняв сумку, Макарова берет ее в руку и поднимается на восьмой ряд. За ее спиной раздаются возбужденные шепотки:

«Офигеть! Они вообще никого не стесняются»

«Ага. Маршева только-только в гроб легла, а Макарова уже замутила с ее бывшим. С такими подружками враги не нужны!»

«А вы думали, она до конца жизни будет траур носить?»

«Я же говорил: Томилин всех уест. Теперь-то он точно не сядет... Почему? Потому что трахается с главной свидетельницей, вот почему!»     

С горящим от негодования лицом Кира плюхается на стул рядом с Германом и впивается в него злобным взглядом.

«Слыхал? Нас уже поженили», — пишет она на доске. Ее руки трясутся от гнева.

Герман хочет казаться невозмутимым, но не может сдержать нервного смешка.

— Ну и пусть. Мне все равно.

«А мне нет!!!», — взрывается Кира.

«Че ты хотел-то?»

— А?

«Зачем звал?»

Герман теряется и в смятении бегает глазами по ее лицу. Он полагал, что достаточно ясно выразил свои намерения. Неужели Кире нужно, чтобы он сказал это вслух?

— Просто... Сесть вместе? — неуверенно произносит он.

Макарова удивленно вскидывает брови.

«Ты что, псих?», — недоумевает она, тут же позабыв, что злилась на тупых однокурсников.

— Что поделать, — Герман равнодушно пожимает плечами, но в его голосе слышится нервозность. — Ты сводишь меня с ума.

Кира закатывает глаза и отворачивается.

За минуту до начала пары в аудиторию вбегают Ян с Никитой. Увидев  Германа в компании Макаровой, они обмениваются многозначительными взглядами и садятся прямо перед ними.

Поставив рюкзак на колени, чтобы достать тетрадь и ручку, Ян вдруг замирает вполоборота к Герману и с хитрой улыбкой спрашивает:

— Что сказали в деканате?

Застигнутый врасплох, тот напрягается всем телом.

— М-м-м... Я забирал справку.

— Справку? Какую?

— О том, что я учусь здесь, — врет Герман. — У мамы на работе попросили.

Ян недоверчиво хмурится.

— Она же нигде не работает?

— Ты что, из службы занятости? — с досадой бурчит Герман, бросив быстрый взгляд на Макарову. Она не слушает, увлекшись чем-то в его телефоне, который до сих пор не вернула. Уму непостижимо, что, зная правду, Кира все еще считает, что его нужно контролировать! — Потом расскажу, — чуть тише добавляет он.

Выразительно хмыкнув, Ян кивает и отворачивается.

Муха заходит в кабинет со звонком. Постукивая высокими каблуками, она неспешно идет к своему столу, про себя считая студентов по головам. В последние дни ребята почти не пропускали занятия. В университете происходило так много всего, что они просто не могли усидеть дома. Конечно, слушать сплетни невероятно увлекательно, но гораздо интереснее их рассказывать, будучи непосредственным участником событий.
Однако спустя две недели после трагедии с Маршевой посещаемость снова вернулась в норму и стала такой же, какой была до: возмутительно низкой. Глядя на отчеты, ректор постоянно твердил: «Помяните мое слово — эти дети к третьему курсу читать разучатся, а до четвертого никто из них не дотянет! Все до одного вылетят и будут вынуждены вернуться домой к своим мамашам, где окончательно отупеют». Алина Марковна его точку зрения не разделяла и пыталась переубедить: «Вспомните себя в их возрасте. Разве вы не прогуливали? Не забивали на домашку?». Она не позволяла оскорблять студентов, требовала их уважать, потому что искренне верила — большинство из них в будущем могут стать достойными людьми, несмотря на отметки в дипломе. 

Сейчас гораздо важнее не упустить этих ребят, научить отвечать за свои слова и поступки. А лекции... Лекции легко найти в интернете.

— Хорошо погуляли на выходных? — интересуется Муха. Поставив сумку на стул, она достает из нее журнал, заметки к занятию и кладет их на стол. — Смотрю, после ночи в «Кишке» отоспаться успели не все. Молодец, Полина.

Студенты поддерживают ее шутку смехом. Герман пользуется моментом и поворачивает голову к Маршевой, которая, как договаривались, ждет сигнала на десятом ряду. У них есть только одна попытка. Нужно действовать сейчас, пока не передумали.

Маршева ловит взгляд Германа. Он одними губами шепчет: давай.

О своей удивительной способности воплощать нематериальные вещи в реальном мире Лера знает немного. Большую часть выходных она пыталась нащупать границу своих возможностей, но достигнутый результат ее не впечатлил. Оказалось, передвигать собственное бездыханное тело силой мысли она не может — только поместить его куда-либо. Для этого нужно сосредоточиться и представить, как оно уже лежит там: четко нарисовать в голове позу и определить положение конечностей. Но заставить его, скажем, чуть сдвинуться в сторону или сесть у нее не получалось.

Это слегка подпортило их план. Исаева перепугалась бы до икоты, если бы увидела, как ей машет мертвец с ледяной улыбкой и пустыми глазами.

Что ж. Придется работать с тем, что есть.

Все подготовив, Маршева дает Герману отмашку. Он не собирался смотреть, но что-то вынуждает его оглянуться. Желудок тут же сводит судорогой, ладони потеют, и он быстро отворачивается, пока его не стошнило.    

— Какие мы нежные, — смеется Лера.

Герман выпрямляет спину и находит взглядом свою цель. Прочистив горло, он шепотом зовет:

— Исаева! 

Погрузившаяся в лекцию Кира подпрыгивает на месте и роняет ручку.

Услышав знакомый голос, Ян резко поворачивается к другу.

— Все нормально? — настороженно спрашивает он.

Герман отмахивается и разочарованно смотрит на Исаеву, которая даже не шелохнулась. Наверное, он был слишком тихим.

Смерив его взглядом, Ян отворачивается. Кира поднимает с пола ручку и возвращается к конспектированию. 

— Исаева! — снова пробует Герман, повысив голос.

По-прежнему никакой реакции. Оглохла она, что ли?!

— Исаева!!!

Ян не выдерживает.

— Да уймись ты! — шипит он сквозь зубы, крутанувшись на стуле. — Чего тебе от нее надо?!

— Позови ее! — требует Герман.

— Не буду я ее звать!

— Вы так и не помирились?

— Что? — опешив, переспрашивает Ян. — Мы не ссорились.

Герман скептически приподнимает брови.

— Разве? По-моему, то, что произошло между вами в субботу, очень похоже на ссору.

— Может, обсудим это потом? — нехотя отзывается Ян. — Лекция уже идет.

Он выглядит уставшим и подавленным. В Германе вновь просыпается ярость: несправедливо, что друг чувствует себя виноватым, хотя не сделал ничего плохого. Это Исаева завелась из-за какой-то мелочи и закатила скандал прямо на улице. Если у нее не все дома, Ян тут не причем.

— Я просто хочу узнать, собирается ли она и дальше быть такой тупой сукой, — с жуткой улыбкой говорит Герман и складывает руки рупором у рта: — Исаева! Исаева, прием! — громко шепчет он.

Наконец его старания окупаются. Ударив ладонью по парте, Полина разворачивается к нему и вполголоса рявкает:

— Отвали от меня, нахрен! 

Герман невинно хлопает глазами и вскидывает руки в примирительном жесте, мол, ладно, ладно, я всего лишь развлекался. Окинув однокурсника презрительным взглядом,
Исаева уже собирается отвернуться, как вдруг замечает что-то за его спиной.

Злость на ее лице мгновенно сменяется ужасом. 

О, конечно, Полина ее узнала.

Темные волосы каштанового оттенка, в которые она как-то выплюнула жвачку. Глубокие голубые глаза, жирно подведенные черным карандашом, как у шлюхи. Фиолетовые тени, осыпавшиеся на бледную кожу. Тонкие губы, которые никто не стал бы целовать после того, что они делали.

Полина помнит все это слишком хорошо. Маршеву она ни с кем не перепутает.

«Мамочки», — проносится у нее в голове.

А вслух Исаева оглушительно визжит.    

Она испуганно вскакивает с места и, ударившись бедром о парту, спотыкается, опасно наклоняясь вбок. Сидящая рядом Береева отбрасывает телефон и едва успевает поймать подругу, прежде чем та упадет на нее.  

— Что с тобой такое?! — обеспокоенно кричит Карина и прижимает бьющуюся в истерике Полину к себе. Ее вопли перерастают в рыдания. — Что не так?

Внимание всей аудитории приковано к ним. Студенты наблюдают за развернувшейся сценой, разинув рты. А уже через секунду по дальним рядам проносится взволнованный шепот: у нее что, припадок? Нужно вызвать врача!

Муха обрывает лекцию на полуслове и бросается к девочкам.

— Полина? — окликает она. — Что стряслось?! 

— Она не в себе! — в отчаянии воет Карина, пытаясь удержать подругу.

Не раздумывая, Ян все бросает и тоже несется к ней. Герман провожает его сочувственным взглядом. Надо же: стоило только этой стерве закричать, он сразу забыл обо всех обидах и помчался ее утешать!

Из размышлений Германа выдергивает ощутимый толчок в бок.

«Это ты?», — интересуется Кира.

— Что — я?

Германа прямо разрывает от желания похвастать, что да, это его рук дело, но он держит язык при себе и принимает отстраненный вид. 

«Исаева говорила с тобой»

«А потом вдруг разрыдалась»

«Совпадение?»

Герман откидывается на стуле и безразлично пожимает плечами.

— Ты видела, как все было.

Недоверчиво прищурившись, Кира долго вглядывается в лицо однокурсника, после чего отстраняется, так и не найдя, чем ему возразить.

Вокруг заливающейся слезами Исаевой собирается целая толпа. Береева успокаивающе гладит подругу по голове и что-то бормочет на ухо. Ян нежно сжимает ее плечо. Муха сует в руки Полины бутылку с водой. Остальные встревоженно наблюдают, ожидая объяснений.

Наконец Полина приходит в чувство. Сдавленно всхлипнув, она слабым взмахом руки просит всех отойти и дать ей воздуха. 

— Полина, посмотри на меня, — ласково просит Муха, положив руку на ее мокрую от слез щеку. Студенты собираются за спиной преподавательницы и молча переглядываются.— Все хорошо?

Исаева вздрагивает от прикосновения и поднимает глаза. Герман напрягает слух: любопытно, что она скажет? Правду?Признается перед всеми, что, кажется, видела мертвеца?

Ага, иди, расскажи об этом на телике. Там такие истории любят, мысленно иронизирует Герман.

— Я-я... — запинаясь, выдавливает из себя Полина.

Почувствовав на себе чей-то взгляд, она медленно оборачивается и встречается глазами с Германом. Тот смотрит на нее не мигая. На его губах играет насмешливая полуулыбка. Он не выглядит удивленным или напуганным, как другие.

Томилин выглядит так, будто выиграл в долбаную лотерею.

— Я в порядке, — сухо сглотнув, отрезает Исаева. — Извините, мне надо выйти.

Муха кивает и помогает ей встать. Скинув свои вещи в сумку, Полина набрасывает ее на плечо и неуклюже выбирается из-за парты.

— Я тебя провожу, — твердо заявляет Ян. 

Она не говорит «да». Но и «нет» не говорит тоже. Полина неопределенно дергает плечом, будто ей все равно, и движется вперед. Толпа расступается перед ней, позволяя пройти. Ян проскальзывает в образовавшийся коридор и увязывается следом.   

— Вот это я понимаю побег! — присвистывает Маршева с задних рядов, аплодируя однокурснице в спину. — Хоть кино снимай.

Герман как бы невзначай опускает руку под парту и показывает Лере большой палец.

То ли еще будет, красавица, обещает он с торжествующей ухмылкой, как только за Исаевой захлопывается дверь. Надо было договариваться с нами по-хорошему.

С этого дня пребывание в университете превращается для Полины в настоящее испытание. Ей нигде нет покоя, Маршева следует за ней повсюду: находит бывшую однокурсницу в переполненной столовой, прячется в ее машине, даже караулит в туалете! Поначалу Исаева реагирует так же остро, как и в первый раз — визжит, будто ее режут, и мгновенно ударяется в слезы. Но к концу недели она почти перестает спать, эмоции притупляются, сменяясь усталым безразличием. Все, что ей под силу, — это отшатнуться и задушено всхлипнуть, прижав ладонь ко рту, чтобы заглушить звук. 

О том, что с ней происходит, Исаева никому не рассказывает, а потому со стороны начинает казаться, будто она медленно теряет рассудок. Большая часть студентов искренне ей сочувствует. В последнее время бедняжке пришлось нелегко: давление из-за учебы, бесконечные тренировки по волейболу, расставание с парнем, внезапная смерть знакомой... Кто угодно сломался бы!

Однако поддержать ее хотя бы словом не отваживается никто. Даже Береева сторонится лучшую подругу, опасаясь невольно обрушить на себя ее гнев. Из-за постоянного недосыпа Исаева становится нервной и дерганой, вздрагивает от каждого шороха. В ее движениях появляется вялость, неуклюжесть — у нее все буквально валится из рук. Тренер перестает выпускать изможденную студентку на поле, а затем вовсе отстраняет от тренировок, деликатно намекнув, что ей не мешает немного отдохнуть. Сил спорить у Полины нет. Она слабо пожимает плечами и бесшумно выскальзывает из зала.

Лишившись последней опоры — волейбола, и места, где она может не скрывать свои переживания, а черпать из них мощь для очередной подачи, Полина быстро подбирает для себя более эффективное «лекарство». В четверг Герман замечает за однокурсницей новую привычку: она начала пить по утрам. Узнает он об этом случайно. На одной из лекций Береева просит у Исаевой воды. Не дождавшись ответа, Карина хватает бутылку, делает глоток и тут же выплевывает содержимое обратно.

— Ты сдурела, что ли?! — шипит она, пытаясь откашляться. На ее глазах выступают слезы. — Там же водка!

Полина с непроницаемым лицом забирает у Карины бутылку, закручивает крышку и ставит ее на парту, даже не думая спрятать. По спине Германа бежит холодок. Он отворачивается, и в его голове мелькает тревожная мысль: не переборщили ли они, подвергнув Исаеву столь изощренной пытке?

— Ничего с ней не будет, — отрезает Маршева. — Походит пару месяцев к психологу, и отпустит.

Однако Герман в этом сомневается. Когда в пятницу Исаева впервые за последние дни не появляется на занятиях, его охватывает легкая паника. Вдруг с ней что-то случилось? Сердечный приступ или вроде того. У людей в таком молодом возрасте бывают инфаркты?

Подозрение, что Полина могла повторить судьбу Маршевой, возникает у Германа гораздо позже, ближе к обеду. Он выскакивает из университета с бешено колотящимся сердцем и быстрым шагом направляется на курилку, надеясь, что сигарета его успокоит.

— Надо ей позвонить, — предлагает Маршева. В ее голосе слышится растущее волнение.

Герман чиркает зажигалкой.

— У меня нет ее номера.

— Тогда Яну. Может, он сбежал с пар из-за нее?

Миронов исчез куда-то около десяти, сразу после семинара. Перед уходом он пообещал друзьям объяснить все вечером и попросил его прикрыть. Герман не придал этому особого значения, — мало ли, какие у друга возникли дела? — но теперь, связав все воедино, он практически убежден, что, набрав Яну, получит исчерпывающие ответы на свои вопросы.       

— Ты где? — выпаливает Герман, как только гудки в трубке прерываются.

— Ты почему звонишь? — удивляется друг.

Герман судорожно втягивает в себя дым и резко выдыхает.

— Просто ответь.

Ян заминается. На фоне раздается чье-то недовольное бормотание и шелест одеяла.

— Я... Я у Полины, — смущенно отзывается он, понизив голос до шепота.

— О, — вырывается у Германа.

— Что? — нетерпеливо интересуется Маршева. Она встает на носочки и тянется ухом к телефону. — Что он говорит?!

— Ну, передавай ей привет! — смеется Герман. Он чувствует себя капельку пьяным от нахлынувшего облегчения.

— Обязательно, — бурчит Ян и завершает звонок.

Весело хмыкнув, Герман убирает телефон в карман.

— Что происходит? — наседает Маршева. — С Исаевой все нормально?

— Более чем! — кивает он и щелчком отправляет бычок в урну. — Она нашла утешение в члене, так что мы можем расслабиться.

Маршева недоверчиво хмурится.

— Ты гонишь.

— Хочешь, я перезвоню? Сама послушаешь, — с пошлой улыбочкой говорит Герман и тянется к карману с телефоном.

— Фу, — кривится Лера, сложив руки на груди. — Нет уж, поверю на слово.  

Четвертую пару Герман решает прогулять. В пять часов у него запланирована встреча с Кристиной Степановной — следачкой, которая занимается предварительным расследованием по делу Маршевой. Полицейская позвонила ему в среду утром и попросила явиться в отдел при первой удобной возможности. Голос у нее был доброжелательный, почти ласковый, но Герман уловил в нем скрытую враждебность. Эта дамочка наверняка будет настаивать на его прямой причастности к трагедии и, глазом не моргнув, сделает из невинного парня второго Чикатило.

— Че ты ноешь? — раздраженно вздыхает Маршева, когда они усаживаются на своей любимой лавочке в глубине парка, расположенного напротив университета. — Кира же сказала, что не называла твоего имени.

— Называла, — возражает Герман, закурив. — Она сказала, что мы с тобой были вместе.

— А что, ей надо было соврать?
— Она и соврала.

Маршева запрокидывает голову к небу и обреченно стонет.

— Все, что от тебя требуется — убедительно сыграть говнюка-бывшего. У нас есть еще... Сколько? Три недели? Мы дожмем Исаеву и выясним, кто мог сделать со мной... это, — она небрежно обводит свою призрачную фигуру руками.

Герман с досадой сплевывает себе под ноги.

— Не уверен, что кто-то на это купится. Сама подумай: все улики указывают на меня, — он принимается загибать пальцы. — Слова свидетелей — раз. Ваши с Кирой переписки — два. Фото в моем телефоне — три... Мне продолжать?

— В полиции ни о чем из этого не знают. Они только поговорили с несколькими людьми...

— Это вопрос времени, — морщится Герман и стряхивает пепел. — Когда они поймут, что я врал и скрывал доказательства, мне точно капец.  

Удивительно, что фото из спортзала, где Американец услужливо развесил одежду Маршевой и ее обнаженные снимки, еще не всплыли. Их видела половина университета, они были опубликованы в «Недолго и несчастливо». Несмотря на то, что админ группы предусмотрительно изменил настройки доступа, закрыв ее для чужаков, подписчики все еще могут делать скриншоты и свободно рассылать их. Так почему этим до сих пор никто не воспользовался, не пошел в полицию? Почему Ахтеева — похоже, единственный человек, которые сумел разглядеть, что именно было изображено на фото, и сложить два и два — не дала четкие обвинительные показания против Томилина? Конечно, имеющиеся у нее доказательства довольно противоречивые: со стопроцентной уверенностью об этих снимках сказать ничего нельзя. Но, если бы Арина настояла, полиция могла бы забрать у Германа телефон, и тогда бы он уже не отвертелся.

Ведь парень, который тайком фотографирует свою девушку, пока трахает ее, совершенно точно имеет нездоровые наклонности и, вероятно, способен на насилие.

По крайней мере, Герман подумал бы именно так.

А что касается переписок Маршевой с Макаровой... Ну, должно быть, Кристина Степановна еще не добралась до момента, когда Лера вдруг начала жаловаться на жестокость возлюбленного и безвозвратно терять контроль над своей жизнью.

Так что три недели — это очень оптимистичный прогноз. 

К отделу полиции Герман приходит на пятнадцать минут раньше. В кармане глухо жужжит телефон, оповещая о новом сообщении.

Кирилла, 16:45
нервничаешь перед свиданием???
Кирилла, 16:45
я хорошо знаю эту особу
Кирилла, 16:46
она такими, как ты, каблуки чистит

Герман тихо фыркает и печатает ответ. Прямо сейчас Кира, должно быть, едет в автобусе — Ангелина Георгиевна, как обычно, ждет ее на ужин.

Герман, 16:46
С ума схожу от нервов
Герман, 16:47
Дашь какой-нибудь совет?
Кирилла, 16:47
если предложит остаться на чай, не соглашайся
Кирилла, 16:48
в изоляторах койки жесткие :)

Маршева с любопытством заглядывает ему через плечо и смеется, прочитав их переписку.

— Что за дикие мысли? — шутливо возмущается она. — Ты этой тете в сыновья годишься!

Герман беспечно пожимает плечами, мол, дело житейское, и убирает телефон в карман. От осознания, что кому-то на него не наплевать, что кто-то хочет знать, как у него дела, теплеет в груди.   

Не желая показаться невежливым, Герман остается дожидаться назначенного времени во дворе. Выходящие из здания сотрудники не задают ему никаких вопросов. Хмурые и задумчивые, они проскакивают мимо, глядя прямо перед собой. Присесть тут негде — прилегающая территория представляет собой каменный пустырь, на котором нет ничего, кроме скромного мемориала, посвященного погибшим героям полиции. Герман снует вокруг него, отстраненно уставившись на свои потрепанные кроссовки.

Что, если он зайдет внутрь и больше никогда не выйдет отсюда? Герман ведь понятия не имеет, как идет расследование. Макарова не посвящает его в детали, хотя мама Маршевой иногда делится с ней незначительными подробностями, чтобы убедиться, что полиция не взяла ложный след.

В теории Германа вполне могли заманить в ловушку, пригласив сюда под благовидным предлогом с твердым намерением немедленно его арестовать.

Надо было нанять адвоката.

— Молодой человек, огонька не найдется? — внезапно раздается хриплый женский голос.

Подпрыгнув на месте, Герман испуганно озирается. Из-за угла здания на него выжидающе смотрит невысокая брюнетка со стрижкой под каре. Выглядит она паршиво, будто ее только что достали из морозильной камеры: бледная кожа землистого цвета, потрескавшиеся губы, глубокие темные круги под впавшими глазами, как у людей, страдающих бессонницей.

Резко выдохнув, Герман опускает взгляд ниже и замирает. Его сердце беспомощно ударяется о ребра и падает в желудок.

Погоны. У нее на плечах погоны.

Спокойно, приказывает себе Герман. Это всего лишь полицейская. Это же отдел полиции — их тут полно!

— Что? — сипло переспрашивает он.

Женщина недовольно цокает языком.

— Сюда рули, говорю.

Герман колеблется. До этого года у него не было проблем с законом. По крайней мере, серьезных. Но он все равно чувствует себя неуютно рядом с людьми из «органов».

— Я тороплюсь, — слабо протестует парень.

— Не нуди. Покурим и пойдешь.

Выкрутив руку, Герман проверяет время на наручных часах. Его ждут в девятом кабинете через семь минут. Выкурить целую сигарету он не успеет. Но одолжить незнакомке зажигалку, когда она так настаивает? Тем более, что на ней надета полицейская форма? Почему нет.

— Че такой смурной? — интересуется женщина, с любопытством наблюдая за Германом, пока тот шарит по карманам.

— На футбол опоздал.

— А ты фанат?

— А что, без шарфика не похож? — бесцветным тоном отзывается Герман и наконец достает зажигалку.

Прикурив, женщина глухо смеется. На ее лице застывает хищный оскал.

— Не очень, — подтверждает она. — И на любящего парня — тоже.

У Германа перехватывает горло. Тело цепенеет, будто его окатили ледяной водой.

— Вы с Валерией никогда не были парой, я права? — уточняет полицейская, наклонившись к его побледневшему лицу. — Нет. Конечно, нет. Разок покувыркаться? Это пожалуйста. Но только не при свете и не на твоих простынях. И никакой второй ночи. Ты бы ни за что не согласился увидеть ее голой снова.

Герману кажется, что его сейчас стошнит.

Это она. Это Кристина Степановна. Следачка, которая должна была провести с ним беседу по поводу случившегося с Маршевой.

— Пока мы не зашли внутрь, у тебя есть ровно одна попытка, чтобы убедить меня, что твоя подруга солгала по-глупости или просто испугалась формы, — заканчивает женщина. Глубоко затянувшись, она медленно выпускает дым через плотно сжатые зубы, не сводя с Германа пронизывающего насквозь взгляда. 

Ее унизительно снисходительный тон заставляет перепуганного парня сгорбиться и вжать голову в плечи. Говоря о «его подруге», Кристина Степановна явно имеет в виду Киру. Но что значит «солгала»? Какие слова Макаровой могли дать полицейской это понять?

Впав в отчаяние, Герман хватается за одну-единственную мысль, оставшуюся в голове:

— В каком смысле — не согласился бы увидеть Леру головой снова?

Кристина Степановна тушит сигарету о подошву туфли и бросает бычок на землю.

— Скажи, что тебе было все равно, — вмешивается Маршева.

Мне и было. А на что?, мысленно паникует Герман.

— В прямом, — фыркает полицейская, смерив его насмешливым взглядом. — Или скажешь, что парням вроде тебя бывает пофигу, если у девчонки некрасивое тело?

— Отшутись и скажи, что просто туда не смотрел! — командует Маршева.

Куда — туда?    

Герман не уверен, но, должно быть, с ним говорят не по-русски. Иначе почему он ничего не может разобрать?!

— Я туда не смотрел, — тупо повторяет он.

Кристина Степановна разочарованно качает головой.

— Ничего умнее придумать не мог? — вздыхает она. — Ладно, давай в кабинет, герой-любовник.

Оказавшись в здании полиции, Герман признается, что ни разу не бывал на допросах. Кристина Степановна подводит его к дежурному, сидящему за решетчатым окошком, и просит достать документы.

— Кому ты нужен, чтоб допрашивать, — смеется следователь. Герман дрожащей рукой просовывает паспорт через решетку. — Когда дело возбудят — тогда и будет допрос. А пока мы просто поболтаем.

— Что-то вялый он какой-то, — замечает дежурный, выписывая пропуск. — Все нормально, пацан?

Герман неопределенно пожимает плечами.

— Нормально.

Кристина Степановна хлопает его по спине.

— У подростков вечно мины кислые, — хмыкает она и забирает у дежурного небольшой бумажный прямоугольник.        

Кабинет следователя располагается на первом этаже. Попав в длинный узкий коридор, Герман нервно озирается по сторонам, скользя взглядом по информационным доскам и плакатам на стенах. О, один из них определенно заслуживает отдельного внимания. Демонстративно прочистив горло, Герман стреляет глазами в идущую рядом Маршеву. Лера тут же вскидывает голову и замечает детский рисунок, сделанный в рамках какой-то профилактической кампании.

— «Свобода или зависимость — выбор за тобой», — читает она вслух. Герман коротко кивает с умным видом. — Я поняла намек. Но это бесполезно. Все равно, что упрекать безногого в том, что он не хочет бежать с тобой наперегонки.

Ага, но только если он отрубил себе ноги сам, а не попал под поезд, например, мысленно возражает Герман.

Кабинет Кристины Степановны представляет собой небольшую комнату с грязно-бежевыми стенами и старым коричневым линолеумом — неуклюжей имитацией под дерево. Приглядевшись, Герман различает на полу кучу мелких царапин и темных засаленных полос от обуви, ведущих к обшарпанному дубовому столу у окна. Когда-то белоснежные жалюзи пожелтели и безвозвратно высохли на солнце. Кажется, будто они могут рассыпаться даже от легкого дуновения ветра. День сегодня нежаркий, но в кабинете стоит страшная духота. Кондиционера здесь нет, а вентилятор, безжалостно молотящий в углу, делает только хуже, гоняя тяжелый спертый воздух туда-сюда.

— Садись, — распоряжается Кристина Степановна, указав рукой на хлипкий деревянный стул, стоящий боком у ее стола.

Герман занимает отведенное ему место и ерзает. Он мысленно клянется самому себе больше никогда не попадать в полицию. Стулья у них жутко неудобные: твердые, с торчащими отовсюду мелкими щепками, за которые легко зацепиться одеждой. Можно ведь было предложить ему присесть на отодвинутый к стене диван! Кожа на нем потрескалась и разлезлась, но он наверняка до сих пор очень мягкий.

С трудом отыскав положение, в котором в его несчастную задницу не будут впиваться занозы, Герман наконец замирает и поднимает глаза на Кристину Степановну. Сняв пиджак, она вешает его на спинку стула и садится за стол. Его поверхность завалена бумагами и разным хламом вроде врученных коллегами сувениров, полупустых зажигалок, конфетных фантиков и пакетиков кофе «три в одном».

— Воды налить? — равнодушно интересуется следователь и тянется к мутному графину. Герман отрицательно мотает головой. — Ладно, — откинувшись на стуле, женщина впивается в гостя изучающим взглядом. — Где у Валерии был шрам?

Герман озадаченно хмурится.

— Простите?

Как это понимать? Она что, решила разогреть его перед основной программой?

— Это простой вопрос. Вы же встречались, — Кристина Степановна непринужденно разводит руками. — Где у нее был шрам?

— На пятке, — подсказывает Маршева. Она стоит напротив Германа со сложенными на груди руками, припав спиной к платяному шкафу, заполненному архивными документами.

— Н-на пятке, — слегка запнувшись, повторяет тот.

Кристина Степановна недоверчиво щурится.

— Как она его получила?

— Лазила по заброшке и напоролась на гвоздь, — отвечает Лера.

— Проткнула гвоздем, — выпаливает за ней Герман и, не выдержав, срывается на просящий тон: — Почему бы об этом говорим?

Если это какая-то игра, то он совсем не понимает ее правил. Вся эта психологическая муть и битвы умов не для него. У Кристины Степановны нет никаких причин пытаться его запутать, чтобы подловить на лжи. Он ведь не сопротивляется, не увиливает. Так почему бы ей не поговорить с ним нормально, без этих скользких приемчиков?  

Выдержав паузу, следователь садится ровно и кладет руки на стол, сцепив пальцы в замок.

— Ты был ее парнем и знал, что у нее проблемы, — с упреком говорит она. — Почему никому не сказал?

Герман бросает беспомощный взгляд в сторону Маршевой.

Ну, говори!

— Я умоляла тебя молчать, — нехотя объясняет Лера, тяжело переступив с ноги на ногу и скрестив лодыжки. — Боялась, что меня арестуют, и тогда моя мама... Она бы этого не вынесла.

Герман невольно содрогается от воспоминаний о том, как Ангелина Георгиевна, крича и плача, лежала у него в ногах и требовала рассказать, что случилось с ее дочерью. Несомненно, смерть Леры стала для нее большим ударом. Но каково будет безутешной матери потом, когда она узнает, на что себя обрекла ее маленькая девочка? Рано или поздно полиция сообщит женщине обо всем, в том числе — о парне, с которым Маршева развлекалась весь прошлый год. О жестоком, расчетливом подонке, с которым они постоянно были в умате, воровали деньги — и одному Богу известно, что еще.

Сумеет ли Ангелина Георгиевна со всей ее набожностью и глубоко пустившей корни консервативностью отбросить предрассудки и бороться за свою дочь? Герман сомневается.

Раз уж Маршева не могла довериться матери, пока была жива, должен ли он положиться на нее теперь, видя картину целиком?

— Ясно, — выслушав Германа, слово в слово передавшего ответ Маршевой, Кристина Степановна берет блокнот и ручку. — А теперь давай по порядку. Как вы с Валерией познакомились?

Эту часть миниатюры «Случай в полиции» Герман  тщательно отрепетировал. Он обговорил некоторые нюансы с Макаровой, которая уже дала показания и в беседе со следователем упомянула, что впервые Лера заговорила с Томилиным в октябре прошлого года. В тот злополучный день в общежитии устроили посвят. Они жутко напились и переспали, а наутро вдруг стали парочкой. Правда, встречаться решили тайком.

— Так, она была счастлива с тобой? — уточняет следователь, сделав пару пометок.

Герман горько усмехается и качает головой. 

— Ни одного дня, — возражает он. Маршева подается вперед и затаивает дыхание: его версию событий она готова слушать снова и снова. —  На самом деле, мы терпеть друг друга не могли и постоянно собачились. Я врал ей, ходил налево. Она без конца трепала мне нервы. Думаю, она так и не смогла меня простить за все, что я сделал. Интрижка со мной здорово подпортила ей жизнь: рассорила с однокурсницами, превратила в изгоя. Так что я все понимаю. Понимаю, почему Кира — ее лучшая подруга, если вы помните — так злится.

Очевидно, эти отношения с самого начала были обречены на провал. По хронологии, которую Герман скрупулезно выстраивал вместе с Маршевой, их разрыв пришелся на конец ноября. Временная точка была выбрана не случайно: Кира вспоминала, что примерно две недели спустя Лера начала делиться с ней первыми по-настоящему тревожными звоночками от своего тайного бойфренда — переписки это подтвердят.

Оставить хотя бы небольшой зазор между этими событиями было необходимо. Так полиция охотнее поверит, что в душераздирающих сообщениях, оставленных покойной, речь идет о двух разных парнях, а не только о Германе.       

— Вы расстались... из-за тебя? — предполагает Кристина Степановна.

— Она меня бросила.

Маршева округляет глаза от удивления.

— Не бросала! — спорит она.

Герман незаметно одаривает ее скептическим взглядом, мол, да неужели? А кто оставила меня одного в душе сразу после того, как залезла ко мне в штаны?!

— Я уже пережил это, — преувеличенно небрежным тоном говорит Герман и сползает на стуле, вытянув ноги вперед. — Не стесняйтесь называть вещи своими именами.

Кристина Степановна задумчиво прикусывает кончик ручки. Между ее нахмуренными бровями пролегает мелкая морщинка.

— У нее была веская причина тебя ненавидеть. Ты обидел ее, унизил перед подругами. Понятно, почему она на тебя нападала, — рассуждает женщина, блуждая взглядом по своим записям. — Но ты-то, ты-то почему не остановился? Зачем влез в девчачьи разборки? 

— Потому что она начала первой, —  тут же отзывается Герман. Следователь недоуменно вскидывает голову. — Я знаю, как это звучит, но я... Я просто не мог промолчать, понимаете? Она же была... Она была девчонкой. Как бы я жил с этим позором?!

Кристина Степановна кривит губы в ухмылке, явно не питая к нему ни капли сочувствия. Что ж, Герман ничего другого и не ждал. Он и сам осознает, что повел себя с Маршевой не по-мужски. Но, к счастью, за это в тюрьму не сажают, так что ему не страшно признаваться в этом следователю.

— Как долго это продолжалось? Ваша вражда.

Бросив быстрый взгляд на Маршеву, Герман слегка наклоняет голову к плечу.

— До самой ее смерти?

— И что, никто не пытался поставить тебя на место? — допытывается Кристина Степановна. В ее голосе проскальзывает плохо скрываемое нетерпение. — За нее некому было заступиться? 

Герман резко выпрямляется на стуле.

— Вы на что-то намекаете? — ощетинивается он. — Если да, лучше спросите прямо.

Кристина Степановна понимающе кивает, мол, без проблем.

— У Валерии были парни после тебя? Кто-то угрожал тебе из-за нее?

— Нет, — изумленно выдыхает Герман. — С чего вы это взяли?

На самом деле, ему много кто угрожал. Ректор, например. Это ведь он заставил Томилина нянчиться с Макаровой, именно за ним было решающее слово. 

«...Так что советую угомонить ее и сделать то, о чем мы договаривались, иначе, Богом клянусь, я сам тебя придушу. Все ясно?»

Кроме того, Герману угрожала Копылова. Она буквально поставила его на счетчик, как какой-нибудь бандюган из 90-х!

«Я даю вам месяц, чтобы найти вашего голландца, испанца... После этого я пойду в полицию и все им расскажу»

А совсем недавно ему устроила западню Ахтеева. Конечно, никаких требований она не выдвигала, но четко дала понять, что готова к прямому столкновению.

И это не говоря уже об Американце! Маньяке, любящем копаться в чужих переписках и на полках с нижним бельем.

Не забудь о Яне!, услужливо напоминает подсознание.

Герман морщится и немедленно отгоняет эту мысль. Ян ему не угрожал. Он только...

«Мы просто должны рассказать о том, что было»

...Он только хотел сгладить углы. Да. Сгладить углы.

Кристина Степановна наклоняется к Герману и заглядывает ему в глаза.

— Кирилла рассказала, что у тебя появился «фанат». Он мстит тебе, — в тишине кабинета ее голос звучит зловеще. — И я хочу знать, за что.

Маршева поджимает губы. Герман нервно сглатывает.

— Как и я, — почти шепотом отзывается он.

На какое-то время комната замирает. Кристина Степановна безотрывно наблюдает за Германом. Тот не моргая глядит на нее в ответ, вцепившись пальцами в грубую ткань джинсов на бедрах.

С улицы, как сквозь вату, доносится гудок автомобиля, и этот внезапный звук лопает возникшее между ними напряжение.  

— Ладно, ты мне надоел. Последний вопрос: твой товарищ... — следователь пролистывает несколько страниц в блокноте и заглядывает в записи. — Никита Калугин. Ты попросил его украсть телефон Валерии?

— Что?! — задохнувшись от возмущения, выпаливает Герман.

— Чего?! — в унисон ему вскрикивает Маршева.

— Его не было ни на месте происшествия, ни среди ее вещей в комнате, — спокойно проясняет Кристина Степановна.

Маршева растерянно опускает взгляд.

— Мой телефон... — бормочет она.

— К-как не было? — переспрашивает Герман.

Следователь лениво приподнимает брови.

— Ты не знал?

— Откуда?!

Германа бросает в жар. Сердце взволнованно трепещет в тяжело вздымающейся груди.

Телефона нет. Телефона Маршевой нет.

Кристина Степановна не читала их с Макаровой переписку. Она не знает.

Она ничего не знает, но уже почти обо всем догадалась.

— Ясно. На сегодня это все. Вали отсюда, — следователь устало вздыхает и трет виски.

Герман кивает. Скомкано попрощавшись, он тяжело поднимается со стула и идет к двери, стараясь почти не наступать на пятки, чтобы приглушить свои шаги.

— Томилин, — внезапно окликает его Кристина Степановна. Герман вздрагивает и оборачивается. — Будь зайкой, пригляди за Макаровой. Время сейчас неспокойное, — с ледяной улыбкой просит она.

Не поверила, стучит у Германа в голове.

Она мне не поверила, лихорадочно думает он, закрывая за собой дверь в кабинет.

Она никому из нас не верит.

— Жесть, — дрожащим голосом говорит Маршева и прислоняется к стене. — Это не женщина, а Терминатор какой-то!

Герман что-то неразборчиво бормочет себе под нос.

— А? — рассеянно переспрашивает Лера.

— Я не помню, как ты выглядишь голой, — чуть громче повторяет он упавшим голосом.

Маршева нервно хихикает.

— А еще недавно ты кричал, что тебя от меня голой тошнит, — отшучивается она.

Герман даже не улыбается. Он подходит к Лере вплотную, прижимая ее к стене.

— Что не так? — у него нет ни сил, ни желания бродить вокруг да около. Он хочет знать, в чем дело, прямо сейчас.  

Стерва-следачка попала в точку: Герман предъявляет строгие требования к тем, с кем собирается лечь в постель. Он очень придирчив к женским телам и не привык соглашаться на меньшее. Подтянутый живот, крепкие бедра — зеленый свет. Обвисшая грудь, волосы на лобке — красный.

Но у Маршевой с фигурой все в порядке, на твердую пятерку. Значит, речь шла о каком-то другом изъяне, не таком явном. Старательно скрытом от посторонних глаз.

Лера в смятении приоткрывает рот. Она мечется растерянным взглядом по лицу Германа, не зная, за что зацепиться — он выглядит подавленным, опустошенным...
Заметив слева облезлую дверь с поблекшей буквой «М», Маршева судорожно вздыхает и говорит:

— Иди за мной.

В туалете оказывается тесно и воняет застарелой мочой. Над покосившимся унитазом нависает расшатанная раковина с маленьким ржавым краном. Плитка на полу потрескалась, между щелями пробилась черная плесень. Герман с отвращением морщится и одними кончиками пальцев закрывает щеколду.

— Ну? — торопит он, повернувшись к Маршевой.

Втянув в себя воздух, как перед прыжком в ледяную воду, Лера резко задирает топик и приспускает юбку, оголяя пах.

Герман отшатывается и врезается спиной в дверь. Его глаза расширяются от ужаса.

— Что за херня, — сипло выдавливает он.