Глава III
— Помолчи.
Юный немец, после услышанных слов, произнесённые бархатным баритоном, жутко краснеет, и его невинное личико становится словно спелое наливное яблоко, что вот-вот упадёт с ветки пушистой яблони. Союз же наблюдал за юношей, что просто замер на месте, а его манящее и стройное тело подрагивало от дикого смущения. Такая реакция ещё больше придавало желание коммунисту взять этого мальчонку прямо сейчас, не жалея его и скорее начать ласкать его дественное тело. Крепкие мужские руки с талии омеги медленно спускаются на бёдра и грубо сжимают их. Омега упёрся руками в стол, прогнувшись в спине мостиком, и издал тихий стон.
— С-Союз... П-пожалуйста.. Прекрати.. — дрожащим тонким голоском пролепетал немец, в надежде, что это всего лишь шутка или издёвка со стороны русского.
— Я сказал тебе молчать. — уже раздражённо отвечает СССР и прижимает спину юноши к своему крупному торсу.
Альфа тяжело и горячо дышит, словно голодный дикий зверь, что истекает слюной и видит перед собой кусок свежего аппетитного мяса. ГДР сковывает страх, он не может сдвинуться с места, так как его держат стальные руки. Горячий юркий язык мужчины касается чистой шеи, на которой так и хочется оставить пару багрово-красных засосов. Кончик шершавого языка медленно спускается по нежной коже от мочки ушка до самого плеча, оставляя за собой мокрую дорожку. Республика вздрагивает и издаёт тихое мычание. Ему страшно, он ещё очень юн и неокрепший, чтобы отдаться опытному альфе, пусть даже и испытывает к нему любовные чувства. Но Советский Союз выражает к нему свою любовь иначе, и омега не понимает этого.
Раздается противный скрип открывающиеся входной двери, и благодаря этому, Нерушимый приходит в себя, но всё ещё не отстраняется от юного немца.
— Пап, я дома! Прости, что задержался. — послышался голос России с прихожей.
Хватка старшего русского становится слабее, а ГДР, воспользовавшись, вырывается из его рук и бежит наверх в свою комнату, где запирает дверь на замок и пытается прийти в себя. Совет стоит несколько секунд в ступоре, однако реальность его возращает старший сын, что заходит на кухню.
— Пап? Всё в порядке?
— А?... Да, всё в порядке. Я сейчас доготовлю ужин. — даже не оборачиваясь, отвечает коммунист и приступает к готовке.
Тем временем Германская Демократическая Республика пытается прийти в себя. Он тяжело дышит от испуга и прижимается спиной к двери, медленно скатываясь на пол. Мысли его перемешались, он не знает, что ему делать и как теперь спокойно смотреть Союзу в глаза. Он теперь боится его, хотя ранее был уверен, что Совет не посмеет тронуть беззащитную омегу. По итогу немец даже не спустился к ужину, но Росс несколько раз звал его, но ГДР ссылался на то, что плохо себя чувствует.
После ужина все разошлись по комнатам. Советский Союз все обдумывал произошедшую ситуацию, сидя в своём кабинете. Ему было ужасно стыдно перед пареньком, попросту не сдержал себя и этого он боялся больше всего. Коммунист не хотел бы портить отношения с ГДР, поэтому завтра решает извиниться перед ним, как подобает, но с этого момента он будет чаще пить подавители.
На следующий день немец просыпается раньше всех, быстро собирается, ест бутерброд с куском чёрного немного черствого хлеба, запивая горьким кофе и убегает на занятия. На уроках ГДР только и думал о СССР, всё же, в какой-то степени, его прикосновения были приятные, но юноша попросту испугался их, он не хотел, чтобы всё далеко заходило. От монотонных лекций учителей парня клонило в сон и бодрость придавали лишь мысли о коммунисте. Паренёк вспомнил, как несколько раз подглядывал за ним в душе. По рельефному мускулистому телу бежали струйки воды с белой пеной. Этот мужчина был силён, высоким и статным, мечта многих женщин и не только. Также привлекал суровый нрав русского. Он был достаточно серьёзен, если дело касалось работы, политики и управления страной. Мягким он был лишь со своими детьми, так как безгранично любил каждого. Черты лица Нерушимого грубые: ровный, словно у Кащея нос, тонкие губы, чуть выделяющие скулы, узковатые темно-карие глаза, а картину дополняла щетина на его подбородке. Представляя это, немец вновь краснеет и закрывает лицо руками. Ну, как же так? Влюбиться в своего же опекуна, который к тому же на несколько лет старше тебя. Что за черт вообще дёрнул?
Вечером Республика возвращался домой уже вместе с Россией. Он всегда был способен приободрить немца и на некоторое время забыть о своих переживаниях. По дороге домой сводные братья разговаривали на разные темы, звонко смеялись и забежали в магазин за вкусной и вредной едой. Уже дома их встречал Советский Союз, спрашивал как дела и как прошёл день. Федерация бодро и радостно отвечал на вопросы отца, а вот немец сжался, быстро разделся и вновь хотел увильнуть в свою комнату. Однако его руку схватила крепкой хваткой ладонь коммуниста.
— Подожди, ГДР, мне нужно будет с тобой поговорить. Россия, ты что-то хотел сказать?..
— А.. Да, я хотел сказать, что пойду сегодня к другу на ночь. Ты не против? — почесав свой затылок, поинтересовался старший сын.
— Да, конечно, иди. А ты, ГДР, за мной.
Мужчина увёл юношу в свой кабинет, где усадил на диван и заметил, что омега дрожит от страха, зажмурив глаза.
— ГДР... Ты боишься меня?
Внезапный вопрос русского заставил немца замереть на месте и открыть глаза. Зрачки сразу же поднялись на альфу, что сел на колени напротив него. Вместо ответа Республика положительно кивнул.
— Это из-за вчерашнего?.
— Да... Союз, ты напугал меня. Я боюсь тебя..
Совет тяжело вздыхает, садится рядом с немцем и крепко обнимает его, начиная заботливо поглаживать по спине.
— Малыш, прости меня. Мне стоило сдерживать себя... Мне, действительно, жаль, я обещаю, что впредь такого не повторится. Я не хочу становится страхом в твоих глазах.
Тёплые и заботливые прикосновения русского заставляют омегу растаять. Он обнимает своего возлюбленного за стальную шею и упирается головой в широкую грудь. Нет, СССР не такой, как другие альфы. Совсем не такой. Он заботливый и поднимающий, не станет кидаться даже на течную омегу, а если попытается, то будет испытывать стыд. За это немец и любил коммуниста, ведь он был особенным.
— Всё хорошо, Союз. Я верю тебе...