Отпуск
Тишина, последовавшая за откровениями, была густой и умиротворяющей. Снейп сидел, откинув голову на спинку дивана, его глаза были закрыты. Дыхание, сначала ещё неровное от боли и пережитого напряжения, постепенно выровнялось и стало глубже. Смертельная усталость, адреналиновый откат и, возможно, первая за долгие годы искра душевного покоя сделали своё дело — он уснул.
Гермиона наблюдала за ним несколько минут, видя, как суровые складки на его лице наконец разглаживаются во сне. Он выглядел моложе. Без привычной маски вечной настороженности и язвительности он был просто уставшим, израненным человеком.
Она осторожно встала, боясь разбудить его, и на цыпочках вышла из гостиной. Вернувшись через несколько минут в мягкой пижаме, она несла в руках лёгкое шерстяное одеяло. Так же осторожно она накрыла его, поправляя складки вокруг его неподвижной фигуры.
Она собиралась уйти, но остановилась в дверном проёме, оглядываясь. Её взгляд упал на Живоглота, который, свернувшись калачиком на своём любимом кресле, наблюдал за происходящим с невозмутимым видом кота, видевшего и не такое.
— Присмотри за ним, — тихо прошептала она коту, словно он мог её понять.
Живоглот в ответ лишь приоткрыл один глаз, лениво блеснув жёлтым зрачком в её сторону, и снова его прикрыл, как бы давая понять, что ситуация под контролем.
С одним последним взглядом на спящего Снейпа — его тёмную фигуру на светлом фоне её дивана, такую чужеродную и в то же время странно уместную в её пространстве — Гермиона ушла в спальню.
Но сон не шёл. Она лежала в темноте, прислушиваясь к тишине своей квартиры. Она слышала лишь собственное дыхание и... его. Тихое, ровное, доносящееся из гостиной. Этот звук был непривычным, но почему-то успокаивающим. Он означал, что он жив. Что он здесь. В безопасности.
А в гостиной, под охраной равнодушного, но бдительного кота, Северус Снейп спал, возможно, первым по-настоящему глубоким сном за многие годы. И на его лице, озарённом лунным светом, не было ни страха, ни боли — лишь непривычное, хрупкое спокойствие. И в этой тишине, разделённой стенами, но объединённой пережитым ужасом и рождением чего-то нового, начиналось новое утро.
***
Первое, что ощутил Снейп, — это тупая, пульсирующая боль в плече. Второе — непривычная мягкость подушки и странный запах. Не его пыльных книг, трав и зелий, а чего-то легкого, сладковатого... женского.
Он резко открыл глаза. Свет раннего утреннего солнца слепил его, пробиваясь сквозь окна незнакомой гостиной. Он лежал на диване, укрытый мягким шерстяным одеялом. Память вернулась к нему обрывками: бойня у Малфоев, рана, её руки, перевязывающие его, тихий разговор, наполненный такой оголённой искренностью, что от одной мысли о ней сжималось горло.
«Я не привык, чтобы кто-то возвращался».
Стыд, острый и обжигающий, ударил в него. Он сказал это. Дал ей заглянуть в самую тёмную пропасть своего одиночества. И что хуже всего — он позволил ей остаться. Он уснул здесь, в её доме, беззащитный и уязвимый, как глупый, доверчивый мальчишка.
В желудке всё сжалось. Ему нужно было прочь. Немедленно.
В этот момент на соседнем кресле потянулся и громко мяукнул тот самый рыжий кот. Он смотрел на Снейпа с ленивым любопытством, будто спрашивая: «Ну и что ты тут забыл?»
Этот взгляд стал последней каплей. Он не мог оставаться здесь, под взглядом этого животного, в этом пространстве, которое так явно пахло ею, её жизнью, её... добротой. Это было удушающе.
Его пальцы нащупали на придиванном столике холодное дерево его палочки. Он даже не попытался встать. Не оглянулся. Не оставил записки.
Один резкий, отточенный жест — и пространство сжалось вокруг него с оглушительной, выворачивающей душу тишиной.
Он материализовался в центре своей собственной гостиной в Спиннете. Здесь пахло пылью, холодным камином и одиночеством. Привычным. Безопасным.
Он стоял, тяжело дыша, прижимая руку к всё ещё болезненному плечу, и чувствовал себя не спасшимся, а беглецом. Он сбежал. Оставил её там, одну, с вопросами и, возможно, с беспокойством. Он поступил так, как предсказывал сам себе — как ядовитое растение, отравляющее всё, к чему прикасается.
А в своей квартире Гермиона проснулась от странной тишины. Она вышла в гостиную и увидела аккуратно сложенное на диване одеяло и пустое кресло, где накануне сидел кот. От могущественного волшебника, которого она едва не потеряла, осталось лишь смятое углубление на подушке да лёгкий, едва уловимый запах дыма и полыни.
И щемящее, горькое чувство, что, несмотря на всё пережитое, все стены между ними возведены вновь. И на этот раз он построил их сам.
***
Воскресенье прошло в тумане. Снейп провёл его, механически меняя повязку, пытаясь варить зелья и каждый раз бросая это занятие на полпути. Его ум, обычно острый и ясный, был заполнен одним лишь образом: её гостиная, лунный свет на её лице, когда она говорила, что не бросает своих, и... тишина, в которой он оставил её утром. Он не ел, не пил, лишь курил одну сигарету за другой, пока воздух в особняке не стал густым и едким. Он даже не заметил, как день сменился ночью, а ночь — утром понедельника.
Он пришёл на работу раньше обычного, с абсурдной, несвойственной ему надеждой. Он почти влетел в кабинет, и его взгляд сразу же устремился на её стол.
Он был пуст. Не просто чист, а мёртв. На нём не лежали её привычные стопки бумаг, не стояла кружка для кофе. Не было ни её плаща на вешалке, ни запаха её духов в воздухе.
«Она задерживается», — сухо констатировал он сам себе, опускаясь на своё место. «У неё дела. Она придёт».
Прошёл час. Два. Тишина в кабинете стала звенящей, давящей. Он пытался работать, но буквы на пергаменте расплывались перед глазами. Каждый скрип двери в коридоре заставлял его вздрагивать и смотреть на вход, но дверь оставалась закрытой.
К полудню его нервы были натянуты до предела. Он встал и начал метаться по кабинету, его чёрная мантия взметалась за ним, как крылья встревоженной вороны. Он не мог сидеть на месте. Эта пустота была невыносимой. Она кричала громче любого её спора или вопроса.
И тогда он увидел её. Небольшой клочок пергамента, лежащий на середине её стола. Он появился там бесшумно, доставленный, вероятно, министерской совой. Снейп ринулся к нему и схватил записку.
Почерк был знакомым, твёрдым и официальным. Кингсли.
«Северус,
Информирую вас,что мисс Грейнджер в срочном порядке взяла неоплачиваемый отпуск по личным обстоятельствам. Срок — не определён.
Она уехала.Местонахождение неизвестно.
К.Шеклболт»
Сначала пришла ярость. Белая, слепая ярость. Он смял записку в кулаке, его костяшки побелели.
«Уехала». «Неизвестно». «Личные обстоятельства».
Он чуть не швырнул ей вслед какой-нибудь хрупкий и дорогой артефакт,но его рука замерла в воздухе.
И тогда ярость отступила, сменившись чем-то гораздо более страшным. Холодной, пронизывающей до костей волной тревоги. Тревоги.
Она уехала.Одна. После вчерашнего. После его бегства. Что, если... что, если с ней что-то случилось? Что, если её исчезновение не было добровольным? Малфой и его прихвостни могли мстить. Или... или она просто не захотела больше возвращаться. К этому кабинету. К нему.
Мысль была подобна удару ножом в незащищённое место.
Он не думал. Он действовал на инстинкте. Смятую записку он сунул в карман и стремительно вышел из кабинета, даже не закрыв за собой дверь. Его шаги гулко отдавались в пустых коридорах Отдела Тайн, пока он не достиг лифта и не нажал на кнопку уровня Авроров.
Ему нужно было найти Поттера. Сейчас же.
Отдел магического правопорядка гудел, как улей. Авроры сновали между столами, обсуждая вчерашний провал у Малфоев и новые задания. Гарри Поттер стоял у своей стойки, показывая что-то на карте двум сослуживцам.
Он не увидел, откуда появился Снейп. Одна секунда — он обсуждал маршрут патрулирования, следующая — чья-то железная хватка впилась в его плечо и с силой дёрнула его назад.
— Поттер. Сейчас, — прозвучал у него над ухом низкий, хриплый от сдержанных эмоций голос.
Прежде чем Гарри успел что-то понять или возразить, Снейп уже тащил его через зал, к ближайшей пустой переговорной. Дверь захлопнулась с таким грохотом, что несколько авроров обернулись.
— Что за...? — начал Гарри, вырываясь и поправляя мантию. Его лицо выражало возмущение и полное недоумение.
— Где она? — выпалил Снейп, не тратя времени на предисловия. Его лицо было бледным, глаза горели. Он стоял слишком близко, нарушая всякие нормы дистанции, и его осанка выдавала животную агрессию. — Грейнджер. Куда она уехала?
Гарри нахмурился. Сначала из-за грубости, а потом из-за самого вопроса. Он скрестил руки на груди, его взгляд стал оценивающим и холодным.
— Даже если бы я знал, Снейп, я бы тебе не сказал, — отрезал он ровным тоном, в котором слышалось давно созревшее неповиновение и защита своего друга.
Снейп замер. Казалось, воздух вокруг него затрещал от напряжения.
—Что? — это был не вопрос, а низкое, опасное шипение.
— Ты слышал, — Гарри не отводил взгляда. — Гермиона — взрослая женщина. Она вправе уехать, куда захочет и когда захочет. И она не обязана отчитываться перед тобой. Особенно перед тобой.
В этих словах было всё: и намёк на их сложные отношения, и знание о том, что произошло в субботу, и защита Гермионы от того, кого Гарри всё ещё считал непредсказуемой и потенциально опасной личностью.
Ярость, которую Снейп сдерживал, чуть не прорвалась наружу. Он видел себя со стороны — бывший Пожиратель, врывающийся в отдел Авроров и требующий выдать ему местоположение Гермионы Грейнджер. Это было... жалко. Унизительно. И совершенно бесполезно.
— Она... — Снейп попытался найти слова, но они застревали в горле. Как он мог объяснить это Поттеру? Как мог объяснить тот давящий страх, леденящую пустоту, охватившую его, когда он понял, что её нет? — ...может быть в опасности, — наконец выдохнул он, и это прозвучало неестественно и слабо.
Гарри покачал головой, и в его глазах мелькнуло нечто похожее на жалость, что было для Снейпа в тысячу раз хуже ненависти.
—Опасность от кого, Снейп? — спросил он тихо. — От остатков Малфоев? Или от тебя?
Этот вопрос повис в воздухе, безжалостный и точный, как удар кинжалом. Снейп отшатнулся, словно его ударили. Все его аргументы, всё его напускное высокомерие рассыпались в прах перед этой простой, ужасающей правдой. В глазах Поттера он был угрозой. И, возможно, он был ею и в её глазах.
Не сказав больше ни слова, Снейп резко развернулся и вышел из переговорной, оставив Гарри в одиночестве. Он шёл по коридору, не видя ничего перед собой, сжав кулаки так, что ногти впились в ладони. Он не нашёл её. Он потерял её. И худшее было в том, что он понимал — Поттер был прав.
***
Неделя превратилась для Северуса Снейпа в один сплошной, изматывающий кошмар. Каждый день был похож на предыдущий: он приходил на работу в опустевший кабинет и проводил часы в бессмысленном метании между попытками работать и пристальным взглядом, устремлённым на дверь. Каждый скрип, каждый шорох заставлял его сердце бешено колотиться, но дверь открывалась лишь для клерков с бумагами или для вечно невозмутимого Кингсли.
Его ум, этот отточенный инструмент, был теперь заточен на одну-единственную задачу: найти её. Он не находил покоя. Он прорывался в архивы Министерства, проверяя записи о порталах, международных перелётах, даже о крупных покупках — ничего. Он послал — к своему собственному отвращению — несколько осторожных запросов своим старым, сомнительным контактам в низших мирах магического сообщества. Молчание.
В среду ночью он, наконец, переступил черту. Аппарировав прямо в её гостиную, он замер, прислушиваясь к тишине. Она была гробовой. Воздух был спёртым и пыльным. Он обыскал каждую комнату с методичностью сыщика, его пальцы скользили по полкам, ящикам, шкафам.
Всё было чисто, аккуратно... и пусто. Не в смысле отсутствия мебели, а в смысле отсутствия неё. Исчезли маленькие, личные вещицы. Фотографии в рамках, её любимая перьевая ручка, замысловатая шкатулка для безделушек, которую он иногда видел на её столе. Она не просто уехала. Она собралась и уехала, намеренно стерев следы своего присутствия.
Это открытие стало для него новым ударом. Он стоял посреди её пустой спальни, чувствуя, как стены смыкаются вокруг него. Его поиски были не просто попыткой найти её; они были навязчивой идеей, когнитивным диссонансом, который он не мог разрешить. Мир без Гермионы Грейнджер, без её упрямства, её ума, её... присутствия... был миром, лишённым смысла.
К воскресенью он был на грани. Он не спал, почти не ел. Его обычно бледное лицо стало землистым, под глазами залегли тёмные, зловещие тени. Щетина покрывала его щёки и подбородок. На столе в его кабинете стояла наполовину опустошённая бутылка выдержанного огненного виски — жалкая попытка заглушить гул тревоги в его голове.
Именно в этот момент, когда он сидел, уставившись в потолок и пытаясь заставить свой мозг выдать хоть какую-то новую идею для поисков, в камине с зелёным всполохом вспыхнуло пламя.
Он не шелохнулся. Возможно, Кингсли с очередным бессмысленным отчётом.
Но из огня вышла не совиная лапка с пергаментом. Из огня шагнула Джинни Поттер.
Она окинула взглядом мрачную гостиную, её нос сморщился от запаха немытой посуды, пыли и алкоголя. Затем её взгляд упал на него.
— Боже правый, Снейп, — тихо выдохнула она, и в её голосе не было ни страха, ни осуждения, лишь откровенный шок. — Ты выглядишь ужасно.
Снейп медленно повернул к ней голову. Его чёрные глаза, тусклые и запавшие, встретились с её взглядом.
—Миссис Поттер, — его голос был хриплым от неиспользования и виски. — Какой неожиданный... визит. — Он жестом указал на бутылку. — Присоединитесь? Или вы здесь, чтобы прочесть мне лекцию о личной гигиене?
Джинни не сдвинулась с места. Она смотрела на него, и её выражение лица сменилось с шока на что-то более сложное — на смесь жалости и решимости.
—Я здесь, потому что Гарри рассказал мне о вашем... визите. И потому что я знаю кое-что о Гермионе. То, чего, возможно, не знаешь ты.
Слова Джинни повисли в воздухе, ударив Снейпа с большей силой, чем любое боевое заклинание. Он застыл, его пальцы, сжимавшие ручку кресла, побелели. Бутылка виски на столе внезапно показалась ему не утешением, а жалким свидетельством его собственного падения.
— Родители... — прошептал он, и это слово прозвучало на его устах странно и непривычно. Он, конечно, знал об их существовании, о той жертве, на которую она пошла ради их безопасности. Но он никогда не думал о них как о реальном месте, куда можно уехать. Для него это было абстракцией, частью её прошлого.
— Она была у нас в воскресенье утром, — продолжила Джинни, её голос был мягким, но без снисхождения. — Вся в слезах, Снейп. И это была не та боль, что бывает после драки или ссоры. Это было... опустошение. Она проревела весь день. Гарри пытался говорить с ней, но она почти не отвечала.
Снейп закрыл глаза, пытаясь — и не в силах — представить эту картину. Гермиона Грейнджер, всегда такая собранная, такая сильная, сломленная и плачущая. Из-за него. Из-за его бегства.
— Потом она сказала, что уезжает, — Джинни сделала паузу, давая ему впитать это. — К родителям. В Австралию. Вернёт им память. Проведёт с ними Рождество. Она сказала... — Джинни посмотрела на него прямо, — ...что ей нужно передохнуть. От Министерства. От Лондона. От... — она запнулась, подбирая слова, но смысл был ясен, — ...от всей этой сложности.
«Сложность». Какое мягкое, нежное слово для того хаоса, который он принёс в её жизнь. Для той боли, что он причинил.
Он сидел, не в силах вымолвить ни слова. Всё, через что он прошёл за эту неделю — ярость, отчаяние, навязчивые поиски — вдруг показалось ему глупым, эгоистичным фарсом. Он искал её, чтобы что? Вернуть? Чтобы снова заставить её смотреть на него с тем пониманием, которого он так испугался? Чтобы снова причинить ей боль своим страхом и неумением быть рядом?
— Она в безопасности, — тихо сказала Джинни, словно отвечая на его невысказанные мысли. — И ей нужно время. Возможно, тебе тоже стоит его взять.
С этими словами она развернулась и направилась к камину. На пороге она обернулась.
—И, Снейп? — её голос снова приобрёл лёгкую, знакомую ему резкость. — Приведи себя в порядок. Гермиона этого не заслуживает.
Она исчезла в зелёном пламени, оставив его наедине с гробовой тишиной его особняка и с горькой правдой, что наконец нашла его.
Он больше не искал её. Он знал, где она. И это знание было самым тяжёлым. Потому что оно означало, что ему оставалось только одно — ждать. И надеяться, что когда-нибудь, возможно, она сочтёт его достаточно изменившимся, чтобы вернуться. А до тех пор ему предстояло иметь дело с самым страшным противником — с самим собой.