Пачка сигарет

Прошла ещё неделя и пара дней. На календаре Министерства, которое Гермиона машинально листала утром, красовалась дата: 31 октября. Хеллоуин.

Она пришла на работу раньше обычного, с привычным стаканчиком кофе для себя и — по необъяснимой, глупой привычке — вторым, для него. Но лаборатория была пуста. Не просто пуста — в ней витал особый вид тишины, тяжёлый и немой, будто само помещение чувствовало отсутствие своего самого тёмного обитателя.

Прошёл час. Два. Странное беспокойство начало копошиться на задворках её сознания, мешая сосредоточиться на отчётах. Он никогда не опаздывал. Он приходил раньше неё и уходил позже. Его отсутствие было таким же громким, как и его язвительное молчание.

В полдень она не выдержала и заглянула в канцелярию Отдела Тайн.

—Мистера Снейпа сегодня не будет, — сухо сообщил ей клерк, даже не поднимая головы от бумаг. — Прислал сову с уведомлением. Болеет.

Болеет. Слово казалось настолько же несовместимым с ним, как «весёлый» или «беззаботный». Что-то холодное и тяжёлое сжалось у неё внутри.

Он не болел. Он отлёживался, если можно так назвать состояние ледяного, молчаливого оцепенения, в родовом поместье Принцев. Дом стоял на отшибе, в глуши, куда не доносились ни детский смех, ни праздничные возгласы. Пыль лежала толстым слоем на мебели, пахло замшелостью, травами и тоской.

Северус Снейп ненавидел Хеллоуин.

Для всего мира это был весёлый праздник, день, когда Волан-де-Морт пал. Для него же эта ночь навсегда осталась той самой, когда он, обезумев от отчаяния, прижался ухом к холодной двери и услышал слова, разорвавшие его жизнь на «до» и «после». Ночь, когда он навсегда потерял Лили. Не в тот момент, когда Тёмный Лорд направил на неё палочку, а раньше, когда его собственные слова, брошенные в порыве злобы, оттолкнули её навсегда. Хеллоуин был для него не праздником, а днём траура, днём его величайшей вины.

Он провёл весь день не в постели, а в единственном месте, где ещё мог дышать, — в лаборатории, доставшейся ему от матери, Эйлин Принц. Подвал был стерилен и суров. Склянки звенели, пламя под перегонными кубами горело ровным синим цветом. Он не позволял себе думать. Не позволял чувствовать. Он просто варил.

Его длинные пальцы, быстрые и точные, отмеряли иглы дикобраза, толкли жабры речного тролля, выжимали сок из пламецвета. Он погрузился в ритм: измельчить, перемешать, три раза против часовой стрелки, семь — по часовой. Это была его подработка — сложные, редкие зелья для лечебницы Св. Мунго, которые не мог повторить никто другой. Но сегодня это была не работа. Это была медитация. Бегство.

Каждое шипение котла, каждое изменение цвета жидкости было громче, чем любые воспоминания. Запах зелий — горький, едкий, химический — должен был перебить призрачный аромат яблочных леденцов и осенних листьев, который почему-то всегда стоял в его памяти в этот день.

Он варил зелье бесстрастия, но не для того, чтобы его выпить. Сам процесс был ему нужен. Концентрация. Математическая точность. Здесь, среди склянок и реторт, не было места для боли глупого, сентиментального мальчишки, которым он когда-то был. Здесь был только Северус Снейп — мастер зельеварения, который платил по своим счетам в одиночку, как и всегда.

Он не видел солнца за окном. Не слышал, как день сменяется вечером. Он просто работал, пока его разум не онемеет достаточно, чтобы пережить эту ночь. Чтобы снова надеть маску и появиться завтра в Министерстве, бросив Грейнджер свою обычную колкость, как будто этого дня никогда и не было.

Грейнджер

Он стоял в своей лаборатории в подвале, но запах трав и зелий сегодня не приносил привычного успокоения. Внутри царил хаос, тихий и методичный, как взмах палочки при наложении Непрощаемого проклятия. Хаос по имени Гермиона Грейнджер.

Её фамилия въелась в сознание, как въедается дым в шерсть мантии. Грейнджер. Раньше это слово вызывало лишь раздражение — всезнайка, выскочка, источник вечных вопросов. Теперь же оно отзывалось в нем странным эхом. Он ловил себя на том, что в тишине своего дома мысленно возвращается к их спорам, к её упрямым доводам, к тому, как свет фонаря выхватывал из темноты её профиль, когда они курили в парке.

Они стали лучше контактировать. Слишком лучше. Это уже не было вынужденным перемирием двух враждующих сторон. Это стало… ритуалом. Утром — кофе, который она приносила с вызывающей простотой, как нечто само собой разумеющееся. Перерывы — их молчаливое курение в подземном коридоре или, черт побери, иногда даже за одним столом в «Дырявом Котле». Они работали в идеальной синхронности, их умы сцеплялись, как шестеренки, без скрипа и сопротивления.

И это пугало.

Его пугало не её присутствие. Его пугала его собственная реакция. Ожидание этого кофе. Момент, когда её голос прерывал утреннюю тишину лаборатории. Та странная, тихая удовлетворенность, которая разливалась по его жилам после их редких, но теперь уже привычных перепалок.

Но больше всего его пугало то, что он с ужасом осознал, анализируя собственные ощущения с безжалостностью, которую обычно направлял на других. Он видел, как она смотрит на него. И в её взгляде не было и тени той жалости, которой он так боялся и которую так презирал. Не было снисхождения «бедный, несчастный Снейп, герой поневоле».

В её глазах было доверие.

Она доверяла его профессионализму. Доверяла его уму. Доверяла ему свою боль в тот вечер в парке, когда вернула старую зажигалку. Она спорила с ним на равных, не заискивала, не боялась. Она видела в нем не монстра и не мученика, а… коллегу. Почти что…

Друга.

Это слово прозвучало в его сознании с такой оглушительной ясностью, что он чуть не уронил флакон с пламецветом. Дружба. Та самая, в существовании которой он давно разуверился. Та, что казалась ему слабостью, глупой условностью для тех, кто не может вынести тяжести собственного одиночества.

И теперь он, Северус Снейп, человек, чья жизнь была построена на одиночестве, как крепость на неприступной скале, обнаружил, что кто-то проложил мост к его стенам. И он, вместо того чтобы разрушить этот мост, начал по нему ходить.

Он не хотел этого терять.

Мысль была настолько чуждой, такой пугающе эгоистичной, что заставила его сжать виски пальцами. Он не боялся потерять её — он боялся потерять это. Это хрупкое, невероятное, незаслуженное состояние бытия, в котором он мог быть просто Снейпом. Язвительным, невыносимым, но… принятым. Увиденным таким, какой он есть, без необходимости притворяться монстром или прикидываться героем.

Он боялся, что однажды она одумается. Проснется и поймет, что проводит свои дни в обществе бывшего Пожирателя Смерти, человека с грязными руками и испачканной душой. Что её доверие — ошибка, иллюзия, которая рано или поздно развеется.

И что он будет делать тогда? Он отвык от потерь. Он привык не иметь ничего, чтобы не терять. Но теперь… теперь у него был утренний кофе. И молчаливое курение в сумерках. И её взгляд, полный не жалости, а уважения.

И он, переживший Тёмного Лорда, страх и отчаяние, боялся потерять эту крошечную, дымную, пахнущую кофе частицу чего-то, что с натяжкой можно было назвать миром.

***

На следующее утро, когда Гермиона вошла в лабораторию, воздух в ней снова был привычным — насыщенным озоном, пылью и едким присутствием Снейпа. Он уже был на месте, стоял к ней спиной и что-то записывал в свой журнал, но его осанка выдавала не рабочую сосредоточенность, а настороженное ожидание.

На её столе, рядом с аккуратной стопкой её бумаг, лежал белый бумажный пакет. Из него исходил лёгкий, маслянистый аромат свежей выпечки.

— Утро, Грейнджер, — произнёс он, не оборачиваясь. Его голос был ровным, тщательно лишённым каких-либо намёков на вчерашнее.

— Утро, профессор, — ответила она, подходя к столу и заглядывая в пакет. Внутри лежали два идеальных круассана, начиненными тонко нарезанной ветчиной. — Что это?

— Завтрак, — он, наконец, повернулся, и его чёрные глаза скользнули по её лицу, выискивая реакцию. — Принято, пусть и не мной, употреблять его в начале дня для пополнения энергии. Я счёл ваш рацион, состоящий из кофеина и никотина, недостаточно сбалансированным.

Он пытался. Свойственным ему, неуклюжим, контролирующим способом, но пытался. Загладить своё отсутствие. Ответить на её кофе. Это был его язык, и она начинала его понимать.

Гермиона взяла один круассан. Он был ещё тёплым.

—Спасибо, — сказала она просто. Затем, отломив кусочек, посмотрела на него прямо. — Я не верю, что вы вчера болели.

Он замер, его пальцы сжали край стола. Готовился к атаке, к допросу.

— Однако, — продолжила она, прежде чем он успел что-то язвительно парировать, — Настаивать на рассказе не буду. У каждого бывают дни, когда нужно… пропасть.

Снейп медленно выдохнул. Напряжение в его плечах немного спало. Он кивнул, коротко и почти с благодарностью. Она дала ему отступление. Приняла его жест, но не стала ломиться в запертую дверь. Это было ново. Это было… уважительно.

Пока они ели — он отвернувшись к своему столу, она за своим, — в комнате царило не неловкое, а комфортное молчание.

— Руны, — сказала Гермиона, стирая крошки с пальцев. — Я передала весь отчёт и артефакт в Экспериментально Заклинательный Отдел. Наша часть работы закончена.

Он обернулся, подняв бровь.

—И что же Кингсли придумал для нас теперь? Новая битва с бюрократией в вашем старом отделе?

— Нет, — она позволила себе лёгкую улыбку. — Он предложил на выбор несколько проектов. Я взяла тот, что показался мне… подходящим.

— И?

— Пророчества, — выдохнула она, наблюдая за его реакцией.

На его лице ничего не изменилось, но в глазах вспыхнул тот самый острый, хищный интерес, который появлялся только перед самой сложной интеллектуальной задачей.

—Пророчества, — повторил он, и в его голосе прозвучало нечто вроде одобрения. — Зал Вещих Снов. Самое пыльное и безнадёжное хранилище этого учреждения. Полное сломанных, неверно истолкованных или попросту бредовых предсказаний.

— Именно, — кивнула Гермиона. — Их нужно каталогизировать, перепроверить, отделить потенциально значимые от простого магического шума. Это работа на годы. Тихая. Спокойная. Без авроров, пердячих бомбочек и… — она сделала паузу, — …неожиданных выходных.

Он смотрел на неё, и она видела, как он обрабатывает информацию. Он понимал. Она выбрала эту работу не только для себя. Она выбрала её для них. Для их хрупкого, только что сложившегося рабочего симбиоза. Место, где они могли бы продолжать свою странную, тихую совместную работу, не опасаясь вторжений извне.

— Безнадёжно, — заключил он наконец, и в углу его рта дрогнула та самая, редкая тень. — Скучно. И абсолютно лишено какого-либо практического смысла. — Он повернулся к своему столу. — Идеально. Когда начинаем?

Гермиона отпила глоток кофе, чтобы скрыть улыбку, расползающуюся по её лицу.

— После того, как вы доедите свой круассан, профессор. Нельзя приступать к разгадке судеб на пустой желудок.

***

Они работали на износ, с тем же одержимым упорством, что и при разгадке рун, только теперь их окружали не мерцающие камни, а бесконечные полки, уставленные пыльными хрустальными сферами. Тишину Зала Вещих Снов нарушал лишь шелест пергамента и изредка — сдержанный комментарий одного из них. Они забыли про обед, про время, пока желудок Гермионы не напомнил о себе громким урчанием, заставившим Снейпа поднять удивлённую бровь.

— Кажется, мои внутренности требуют капитуляции, — заявила она, откладывая перо. — Предлагаю капитулировать в «Трёх Метлах».

Он хотел было возразить, отмахнуться, но посмотрел на её усталое лицо и на свой собственный образ, отражённый в стеклянной витрине шкафа, и сдался.

—Как скажете. Но только если они не испортили рецепт жареного сыра.

«Три Метлы» были, как всегда, полны народа, но им удалось занять столик в углу, подальше от основного шума. Запах жареной пищи и сливочного пива был на удивление приятен после пыльной строгости архива.

Именно тогда Гермиона заметила их. За столиком у окна сидели Нарцисса и Драко Малфои. Они говорили тихо, их позы были скорее усталыми, чем напряжёнными. Драко, повзрослевший, с более одухотворённым и спокойным лицом, чем в юности, случайно поднял взгляд и встретился глазами с Гермионой.

На его лице не было ни прежней насмешки, ни высокомерия. Лишь лёгкое удивление, а затем — короткая, но искренняя улыбка. Гермиона ответила тем же, легко кивнув ему. Несколько лет назад, окончив Хогвартс, они неожиданно оказались на одних и тех же курсах повышения квалификации в магической академии. Сначала это было неловко, затем — терпимо, а потом, после нескольких вынужденных совместных проектов и долгих, трудных разговоров, они пришли к хрупкому, молчаливому взаимопониманию. К чему-то, что с натяжкой можно было назвать дружбой, основанной на общем грузе прошлого и желании двигаться вперёд.
Она почувствовала на себе тяжёлый взгляд. Снейп наблюдал за этой немой сценой, его чёрные глаза сузились. Он отпил глоток своего эля, поставил кружку на стол с чётким, твёрдым щелчком.

— Драко, — произнёс он своим низким, безразличным тоном, который, однако, нёс в себе отточенную остроту, — упоминал, что вы с ним… общаетесь.

Гермиона перевела взгляд на него. В его глазах она прочитала не осуждение, а нечто иное — сложную смесь удивления, аналитического интереса и, возможно, крошечную, хорошо скрытую каплю чего-то, что напоминало… ревность? Нет, не ревность. Скорее, чувство собственника, нарушенного кем-то из его же, Снейповского, круга.

— Мы учились вместе в академии, — спокойно ответила она, намазывая маслом свой хлеб. — Оказалось, что у нас больше общего, чем можно было предположить.

— Не сомневаюсь, — прошипел он. — Общее бремя героев войны, невысказанные травмы и прочие сентиментальные клише, которые так любят обсуждать на своих сеансах групповой терапии бывшие противники.

Его язвительность вернулась, но на этот раз она была направлена не на неё, а на саму ситуацию.

— Он говорил, что вы единственная, кроме меня, кто разговаривает с ним не как с предателем или несчастной жертвой, а как с обычным человеком, — продолжил Снейп, и в его голосе прозвучала странная, почти одобрительная нота. — Видимо, это становится вашей специализацией, Грейнджер. Приручение ядовитых существ.

Она улыбнулась над своей тарелкой.

—У меня, видимо, талант. С некоторыми это просто занимает больше времени.

Он фыркнул, но не стал парировать. Он снова бросил взгляд на столик Малфоев, затем на неё.

—Просто помните, — сказал он тихо, но весомо. — Даже у приручённых змей остаются клыки. И старые раны имеют свойство нагнаиваться.

— Я помню, — так же тихо ответила Гермиона. — Но иногда стоит рискнуть, чтобы дать шанс. И себе, и другим.

Он ничего не сказал, лишь отпил ещё глоток эля. Но в его молчании она почувствовала не несогласие, а размышление. Возможно, он думал о том, что она когда-то дала шанс и ему. И, к его вечному удивлению, не отняла его.

***

Дни текли, сливаясь в ритмичную, почти уютную рутину. Работа в Зале Вещих Снов была монотонной, но их совместное присутствие делало ее интересной. Утром — кофе на её столе. В течение дня — язвительные комментарии, которые теперь парировались с лёгкостью, почти с игривостью. Перекуры в отведённом коридоре, где дым смешивался с тишиной и пониманием.

И вот настал вечер, когда они закончили работу ровно в одно время. Они вышли из лифта в сияющий Атриум Министерства вместе.

И попали под шквал взглядов.

Это не было чем-то агрессивным. Скорее, волной нарастающего удивления, шепота, который полз за ними, как рябь по воде. Грейнджер и Снейп. Вместе. Снова. Гермиона чувствовала, как сотни глаз скользят по ним, оценивая, вычисляя. Она видела, как застыли улыбки у нескольких чиновников, как клерк из Отдела магических игр и спорта чуть не выронил папку.

Она шла, гордо подняв подбородок, но внутри всё сжималось от знакомого, противного чувства — быть выставленной на обозрение.

Снейп же двигался сквозь эту толпу, как ледокол сквозь лёд. Его лицо было каменной маской презрения и полного безразличия. Он не ускорял шаг, не опускал взгляд. Он просто шёл, и его один только вид заставлял людей поспешно отводить глаза. Он был их щитом от любопытства, живым воплощением «не ваше дело».

На улице, в прохладном вечернем воздухе, он резко остановился.

—До завтра, Грейнджер, — бросил он, уже готовясь развернуться и исчезнуть в толпе, как делал всегда.

Но на этот раз она его остановила.

— Северус.

Он замер, будто её голос был Петрификусом. Это был первый раз. Первый раз за все эти недели, месяцы. Не «профессор», не «Снейп». Северус. И это прозвучало не как фамильярность, а с какой-то странной, торжественной серьёзностью.

Он медленно обернулся, его чёрные глаза, широко раскрывшись на мгновение, впились в неё. В них читался шок, за которым последовала привычная настороженность.

Гермиона сжала ремешок своей сумочки, чувствуя, как учащённо бьётся сердце. Эти взгляды… эта показная отстранённость… ей вдруг до ужаса не захотелось, чтобы их день закончился именно так.

— Пойдёмте в парк, — сказала она, и формальное «Вы» прозвучало теперь не как дистанция, а как признание. Признание его личности, его выбора. Она достала пачку сигарет и встряхнула её. — Выкурим эти две… ну, или три сигареты. Без стен вокруг.

Он смотрел на неё. Его чёрные глаза, обычно такие пронзительные, сейчас были просто тёмными, нечитаемыми. Он смотрел на пачку в её руке, на её лицо, на которое ложились огни фонарей и вечерние тени. Он видел вызов в её глазах. Вызов этим взглядам, этим шепотам, всему этому цирку. И он слышал её обращение. Это был не просто жест. Это было вторжение на его личную территорию, на которое он… позволил ей войти.
Это был риск. Выйти за пределы их укромного мирка. Стать не просто двумя коллегами, которых видели вместе в баре, а двумя людьми, которые выбирают проводить время вместе. На публике.

Минута тянулась вечность. Потом его рука в чёрной перчатке медленно поднялась, и он взял одну сигарету из предложенной пачки.

— Очевидно, Вы сегодня решили испытать на прочность и без того шаткие устои моего терпения, Грейнджер, — проворчал он, но в его ворчании не было настоящей злобы. Было… согласие. И в его ответном «Вы» сквозило то же странное уважение, та же готовность принять новые правила этой их странной игры.

И они пошли. Не в сторону его логова или её квартиры, а в сторону маленького сквера, того самого, где он когда-то вернул ей зажигалку. Двое одиноких фигур в сгущающихся сумерках, с сигаретами в руках, которые горели как крошечные, личные маячки против всего мира. И в этот раз их молчание было не просто отсутствием слов, а общим, безмолвным ответом на все эти удивлённые взгляды. Ответом, который гласил: «Да, мы здесь. И это касается только нас».

Они шли по парку, и тишина между ними была не комфортной, а хрупкой, как тонкий лёд на луже. Каждый шаг по хрустящему гравию отдавался в ней громче, чем любой разговор. Гермиона чувствовала, как напряжён каждый мускул в спине Снейпа, идущего рядом. Он не курил свою сигарету, а лишь держал её в пальцах, как чужой, забытый предмет.

Она боялась пошевелиться, боялась вдохнуть слишком громко. Малейшее движение, одно неверное слово — и эта хрупкая, невероятная нить, что протянулась между ними в вечернем воздухе, порвётся. Он оттолкнёт её. Сделает это с той же безжалостной эффективностью, с какой разбирал сложные зелья на составляющие. Она видела, как он это делает с другими. Теперь её очередь.

Именно он нарушил молчание. Его голос прозвучал низко и глухо, будто придавленный тяжестью его собственных мыслей.

— Это выглядит… нелепо, — произнёс он, глядя куда-то в пространство перед собой, на огни города за деревьями.

Гермиона почувствовала, как у неё замирает сердце.

—Что именно? — тихо спросила она, хотя прекрасно понимала.

— Всё. — Он резким движением наконец поднёс сигарету к губам, сделал короткую, нервную затяжку. — Эти… прогулки. Разговоры. Кофе по утрам, как у каких-то придурковатых клерков. — Он выдохнул дым, и он рассеялся в холодном воздухе призрачным облаком. — Мы не для этого. Это не… наша роль.

В его голосе не было злости. Было нечто худшее — холодное, безжалостное осознание. Осознание абсурдности картины: Северус Снейп, Принц-полукровка, бывший Пожиратель, двойной агент, идёт по парку с Гермионой Грейнджер, героиней войны, как… как обычный человек. Это нарушало все законы драматургии его жизни.

— А какая у нас роль, Северус? — спросила она, всё ещё используя его имя, вкладывая в него всю твёрдость, на какую была способна. — Враги? Надзиратель и ученица? Кто её прописал?

— Её прописала жизнь! — его голос на мгновение сорвался, в нём прозвучала та самая, давно подавленная ярость, что кипела подо льдом. — Прописало всё, что было до этого! Я не… — он запнулся, сжимая переносицу пальцами, будто пытаясь выдавить из себя боль. — Я не создан для этих… банальностей. Для этого притворства, что всё может быть иначе.

Он остановился и повернулся к ней. Его лицо в свете луны было бледным и искажённым внутренней борьбой. В его глазах она увидела не отвращение к ней, а панический, животный страх. Страх перед этой тёплой, живой, ненужной сложностью, которую она привнесла в его строго выстроенный мир изолированного страдания.

— Это ошибка, Грейнджер, — прошипел он, и это прозвучало почти как приговор. — Опасно забывать, кто ты есть. И позволять забывать это другим.

И тогда, неожиданно даже для самого себя, он принял решение. Она увидела, как в его глазах гаснет последняя искра того смутного интереса, той связи, что между ними возникла. Его взгляд снова стал пустым и непроницаемым, каменной маской, за которой ничего не разглядеть.

— Мне нужно идти, — отрезал он, и его голос снова стал гладким и безжизненным.

И он развернулся. Просто взял и ушёл. Его длинная чёрная фигура быстро удалялась по аллее, растворяясь в сумерках, пока не слилась с ними воедино.

Гермиона осталась стоять одна посреди парка, с недокуренной сигаретой в остывших пальцах. Холод, исходивший теперь не от воздуха, а изнутри, сковал её. Он не оттолкнул её с яростью. Он просто… ушёл. Сделал то, в чём был мастер, — бесшумно исчез, оставив после себя лишь горький привкус дыма и леденящее чувство потери чего-то, что едва успела почувствовать.