Глава 8: Призраки в белой тишине
Тридцать часов.
Туман не отступал. Он превратил мир в звуконепроницаемую камеру, где время, кажется, истекло окончательно. Гермиона лежала на диване во время своего «часа отдыха», но сон не шёл. Веки были тяжёлыми, а разум — неестественно ясным и острым, как осколок стекла.
Она прислушивалась к звукам квартиры: тихому скрипу кресла, в котором сидел Драко на вахте, ровному, почти неслышному звуку его дыхания, далёкому гудению холодильника. Эти звуки стали якорями в белой пустоте ожидания. Но сегодня их было недостаточно.
Её мысли, сбитые с привычного курса тревогой о Блэкморе и будущем побеге, начали уплывать в более опасные воды. К прошлому.
Странно, но оно всплывало не яркими картинами битв или побед, а обрывками, похожими на выцветшие фотографии. Запах печенья в хижине Хагрида. Звук перелистывания страниц в библиотеке в три ночи. Уверенность в том, что за спиной есть кто-то, кто бросится в огонь за тебя, не раздумывая.
Гарри. Рон.
О Гарри думалось с привычной, острой болью потери и с теплотой, которая даже сейчас, в этой бетонной коробке над Манхэттеном, согревала что-то внутри. Но думать о Гарри было... просто. Он был константой. Как сила тяжести.
А вот Рон...
Её пальцы непроизвольно вцепились в край одеяла. Они с Роном попробовали быть больше, чем друзьями уже после войны, на седьмом, «восстановительном» курсе в Хогвартсе. Казалось, это было самой логичной вещью в мире. Всего один поцелуй на развалинах Большого зала, один неловкий разговор, и вот они уже пара, которой все умиляются. «Наконец-то!» — говорили все.
Но это «наконец-то» длилось всего год. Год неловких свиданий в «Трёх мётлах», где они говорили обо всём, кроме того, что было по-настоящему важно. Год, когда она ловила себя на мысли, что объяснять ему свою работу по восстановлению памяти жертв войны или сложные магловские теории ей... утомительно. Что его ревность к любому, кто с ней заговаривал, казалась не признаком страсти, а признаком глубокого непонимания. Он любил в ней Гермиону Грейнджер, героиню войны, лучшую подругу, но он не видел ту женщину, что по ночам просыпалась в холодном поту от криков Беллатрис, ту, что жаждала не просто мира, а сложной, важной работы, где её ум был бы оружием, а не просто украшением.
Они расстались тихо, почти по-дружески. Слишком много истории, чтобы ссориться. Слишком мало настоящего, чтобы держаться. Он остался в её жизни тёплым, знакомым пятном, но пятном, которое больше не излучало того света, что нужен был ей для движения вперёд.
И сейчас, лежа здесь, в нескольких футах от человека, которого когда-то ненавидела всей душой, она думала о том самом «настоящем».
С Драко не было истории дружбы. Не было тёплого, общего прошлого. Была только вражда, потом — ледяное профессиональное признание, а теперь... это. Тишина, полная невысказанных мыслей. Острая синхронность в моменте опасности. Его рука, поправляющая одеяло. Его спина, прикрывающая её во сне.
С Роном всё было просто, пока не стало пусто.
С Драко всё было невыносимо сложно, пока не стало... необходимо. И в этой необходимости, в этой вынужденной зависимости, открывалась какая-то пугающая, честная простота.
«Не спишь, — его голос, тихий и низкий, прозвучал не как вопрос, а как констатация факта из темноты. Она не видела его лица — он сидел спиной к ней, наблюдая за дверью, — но он знал.
«Нет, — ответила она, тоже не глядя на него. — Думаю.»
«Опасно, — усмехнулся он беззвучно. — В наших головах и так слишком много взрывчатки.»
«Я думала... о доверии, — сказала она, удивившись собственной откровенности. Возможно, туман и бесконечное ожидание размыли внутренние барьеры. — О том, как его строят. Или не строят.»
Он помолчал. Слышно было, как он делает глоток воды.
«И к каким выводам пришла, профессор?»
«Что его нельзя построить на прошлом. Даже на хорошем прошлом. Оно... оно даёт ложное ощущение фундамента. А когда начинаешь строить настоящее, оказывается, что под ним — пустота. Или болото.»
Она говорила, конечно, о Роне. Но также и о них с Драко. У них не было даже такого фундамента. У них была выжженная земля.
«А на чём тогда?» — спросил он, и в его голосе не было привычной иронии. Был интерес. Настоящий.
«На действиях, наверное, — прошептала она в полумрак. — На том, что человек делает здесь и сейчас. Когда стимулов для правильного поступка нет. Когда это... невыгодно. Иррационально. Как прыжок в окно за напарником, которого терпеть не можешь.»
Он снова замолчал. Надолго. Настолько долго, что она подумала, разговор окончен.
«Тогда, выходит, наше доверие — самое прочное, что может быть, — наконец произнёс он, и его слова повисли в воздухе, странные и неоспоримые. — Потому что построено на сплошных «вопреки». Вопреки прошлому. Вопреки характерам. Вопреки здравому смыслу. И вопреки... всему остальному миру, который ждёт за этой дверью.»
Гермиона замерла. Она смотрела в темноту на его неподвижный силуэт. Он только что сформулировал то, что она чувствовала, но не могла облечь в слова.
«Да, — просто сказала она. — Наверное, так.»
Ещё одна тишина. Но на этот раз в ней не было неловкости. Было понимание.
«Грейнджер, — снова позвал он, и теперь в его голосе прозвучала лёгкая, почти неуловимая усталость. — Эти призраки, о которых ты думаешь... они не помешают тебе прыгнуть в следующий раз, когда это будет нужно?»
Он спрашивал не о Роне. Он спрашивал о её прошлом вообще. О всех тех якорях, что держали старую Гермиону.
Она села на диване, обернувшись к его спине.
«Нет, — сказала она твёрдо. — Потому что они — призраки. А ты... ты — реальность. С царапиной на спине и общим планом побега.»
В полумраке она увидела, как его плечи слегка вздрогнули — то ли от тихого смешка, то ли от чего-то ещё. Он кивнул, всё так же не оборачиваясь.
«Тогда всё в порядке. Возвращайся ко сну, напарник. Твои призраки могут подождать. Нам через двадцать девять часов понадобятся все твои силы. Для реальности.»
Она снова легла, укрылась одеялом, от которого всё ещё пахло сандалом. И впервые за многие часы её мысли, отпустив прошлое, перестали метаться. Они сфокусировались на спине человека у окна. На его бдительности. На их общем, шатком, иррациональном и единственно прочном настоящем.
Призраки отступили. Осталась только белая тишина и тихий звук его дыхания, который был теперь для неё не просто звуком, а обещанием. Обещанием, что когда нужно будет прыгнуть, он прыгнет рядом. И этого, как ни странно, было достаточно.