Закон подлости | Klaus Mikaelson

Мой Телеграм канал с роликом - https://t.me/mulifan801

@mulifan801 - ник

Мой ТТ с роликами https://www.tiktok.com/@darkblood801?is_from_webapp=1&sender_device=pc

darkblood801 - ник

Ролик - https://www.tiktok.com/@darkblood801/video/7548428320489213240

 Если найдете ошибки — пишите в комментариях.

Два дня до бала.

«Я не ненавижу Клауса Майклсона, я не ненавижу Клауса Майклсона», — мысленно шептала Эмма, сжимая кулаки так, что ногти впивались в ладони, оставляя на коже болезненные, кровавые полумесяцы. Она яростно представляла, как его самодовольная, вечно-насмешливая ухмылка исчезает под градом ее ударов, но вместо этого... просто дышала. Глубоко. Медленно. Как учила та самая дурацкая книга по медитации, которую она в сердцах швырнула в стену еще на третьей странице. Она сейчас была бы так кстати.

Как он бесил ее! До мурашек по коже, до дрожи в кончиках пальцев, до слепого, животного желания схватить ближайший стул и разнести его вдребезги о его надменную, голову. Но нет, она — воплощение спокойствия. Ледяная скала среди бушующего океана его провокаций. Ну, почти.

«Улыбаемся и машем», — думала она, судорожно растягивая губы в улыбке, которая больше напоминала оскал загнанного в угол зверя. Если бы не Ребекка... если бы не эта нелепая, внезапная, но ставшая такой важной дружба... О, она бы уже давно пригвоздила его к стене чем-нибудь острым. Или деревянным. Или, что еще лучше, и тем, и другим сразу. Ну, или хотя бы отчаянно попыталась, зная, чем это для нее закончится.

Но Клаус, казалось, читал ее мысли как открытую книгу — его ответная улыбка была такой же фальшивой, а взгляд — острым и ледяным.

Знаете, есть «любовь с первого взгляда»? Так вот, это был ее полный, абсолютный антипод. Ненависть с первого взгляда. Взаимная, чистая, неразбавленная, почти поэтичная в своей разрушительной силе. Они сидели напротив друг друга в гостиной особняка Майклсонов, словно два первородных хищника, готовые в любой момент броситься в бой, разрывая друг друга на части...

БА-БАХ!

Звук разбитого стекла нарушил напряженное молчание.

— Кажется, еще одно зеркало не выдержало моей неоспоримой красоты, — нарочито грустно вздохнул Кол, разглядывая новые осколки на полу с театральным сожалением.

— Скорее, еще одно зеркало не выдержало искр между Ником и Эммой! — фыркнула Ребекка, скрестив руки на груди. — Это уже пятое за неделю! Вы что, негласно соревнуетесь, кто быстрее разорит нас на ремонт и услуги горничных?

— А тебе незачем водить сюда эту... эту подружку! — огрызнулся Никлаус, бросая на Эмму взгляд, от которого, казалось, мог бы загореться дотла не то что город — целый континент.

— Если ты забыл, то из-за ваших «искр» разбивается всё в радиусе двадцати метров! — закричала Ребекка, размахивая руками. — Стекла, тарелки, зеркала, хрусталь... Всё, что хотя бы теоретически может треснуть или разбиться, летит к чёртовой матери!

— Вердикт мой неизменен, — философски заключил Кол, подпирая подбородок рукой и переводя взгляд с брата на Эмму. — Вы в прошлой жизни явно были либо заклятыми врагами, проклинающими друг друга на смертном одре, либо... страстными любовниками, разбившими друг другу сердца. Карма — штука неумолимая.

— Я с ним (с ней)?! — возмущенно выкрикнули Эмма и Клаус абсолютно синхронно, после чего с еще большей яростью уставились друг на друга, словно пытаясь силой мысли испепелить оппонента.

Где-то в дальнем углу гостиной с оглушительным, удовлетворенным треском разлетелось вдребезги еще одно, шестое по счету зеркало.

— Так, всё, хватит разрушать наш дом! Эмма, уходим! — скомандовала Ребекка, решительно хватая подругу за руку и буквально выдергивая ее с бархатного дивана.

Та почти не сопротивлялась и, словно зомби, поплелась за первородной вампиршей, но даже уходя, не сводила с Клауса своего строгого взгляда. А он проводил ее таким же взглядом — ледяным, полным ненависти и чего-то еще невысказанного, что висело между ними тяжелым, разбитым зеркалом.

***

— Почему ты так сильно ненавидишь моего брата? — Ребекка задала вопрос с интонацией уставшего, но упорного психотерапевта, пока машина мчалась по дороге, оставляя за собой шлейф пыли и неразрешенных конфликтов.

— Честно? — Эмма скривила губы, будто пробуя на вкус само это слово.

— Да, — блондинка кивнула так решительно, что порыв ветра, ворвавшийся в приоткрытое окно, едва не унес её идеально уложенную до этого прическу. — Без сарказма, без шуток. Мне правда интересно.

— Ну, хорошо, — Эмма вздохнула, сдаваясь. — Факт номер один — он убил мою сестру, — она начала загибать пальцы с таким драматизмом, что могла бы потягаться с шекспировской героиней. — Факт номер два — он пытался использовать Дженну в ритуале (спасибо моей гениальной догадке отправить её подальше). Факт номер три — он лично пытался меня убить. Факт номер четыре...

— Так, стоп! Хватит! Я поняла, — Ребекка подняла руку, будто останавливая несущийся на полной скорости поезд. Ее лицо стало серьезным. — Но вот что я не понимаю... Ты ведь никогда не участвовала в планах Стефана или Деймона, чтобы убить моего брата. Да и в целом ты не рвешься им помогать. Почему?

— Почему я должна помогать им убить кого-то? — Эмма закатила глаза так сильно, что на секунду казалось, будто они останутся в таком положении навсегда. — Это их война, их месть. Да, я могу желать твоему брату провалиться в преисподнюю, ненавидеть его всем нутром и презирать каждую его ухмылку, но убить? Стать частью этого цикла насилия? Ладно, иногда при виде его рож... кхм... лица у меня и правда вспыхивает такое желание, но... — она замолчала, глядя на мелькающие за окном деревья. — На самом деле, это все гораздо сложнее, чем кажется. И да, Сальваторе я не настолько люблю, чтобы водиться с ними в такой мутной компании.

— Ладно, с твоей ненавистью к Нику мы более-менее разобрались, — Ребекка вздохнула, одной рукой пытаясь поправить волосы, которые ветер уже превратил в подобие шикарного, но беспорядочного птичьего гнезда. — А вот он почему так взъелся именно на тебя? Ты что, отшила его в прошлой жизни? Или в этой? Он что, предлагал тебе встречаться, а ты ему отказала? — она сыпала теориями, как опытный карточный шулер — тузами из рукава.

— Фу, нет! Что за бред? — Эмма скривилась, будто ей предложили съесть лимон, посыпанный солью и перцем. — Ты о чём вообще? Мы с твоим драгоценным братом даже нормально-то ни разу не общались! Все наши «беседы» состоят из взглядов, полных ненависти, и разбитой посуды. Только из-за тебя, кстати, я вообще иду на такие жертвы и появляюсь в радиусе мили от него.

— Может, Кол всё-таки прав? — Ребекка задумчиво откинула волосы назад, но ветер тут же вернул их на место, играя светлыми прядями. — Вы реально в прошлой жизни врагами были. Ненавидели друг друга так сильно, так страстно, что аж сквозь тысячелетия и новые тела чувствуете эту... связь. Эту искру.

— Что за эзотерическую чушь ты несёшь? — возмутилась Эмма, но в её глазах, устремленных в окно, мелькнула быстрая, как вспышка, тень сомнения. А вдруг? Магия, вампиры, оборотни — всё это существует. Почему бы не существовать реинкарнации? Может, все эти разбитые зеркала — это не просто совпадение, а зловещее предупреждение свыше? Что если их ненависть — это древнее, не сгоревшее в кострах времени проклятие, которое снова и снова сводит их вместе, чтобы устроить очередной апокалипсис в миниатюре прямо в гостиной особняка Майклсонов?

Ладно, она подумает об этом... как-нибудь потом. Когда-нибудь. Может быть. Когда у нее будет настроение разбираться в кармических долгах и прошлых жизнях.

Но скорее всего — никогда. У нее и в этой жизни проблем хватает.

***

— Что ты сказала?! — голос Клауса прозвучал низко и хрипло, как скрежет когтей по стеклу, а его глаза, еще секунду назад холодные, вспыхнули ядовитым золотым огнем. О, эта наглая, ничтожная выскочка снова умудрилась влезть ему под кожу, будто заноза, пропитанная лимонным соком — больно, раздражающе и надолго.

Это сводило с ума. Удивительно, как она ухитрялась полностью игнорировать его все эти недели, когда остальные «Сальваторе и компания» только и делали, что строили козни и пытались его уничтожить. Он пытался убить ее родню? Пытался прикончить ее саму? Ну и что с того? Она вела себя так, будто он — не легендарный первородный гибрид, тысячелетняя угроза, а назойливая муха, от которой можно отмахнуться и забыть, не удостоив даже взгляда настоящей ненависти.

А потом — бац! — и вот она уже лучшая подруга его сестры, таскается по их дому, разбивает дорогие зеркала одним только взглядом, брошенным в его сторону, и... совершенно его не боится. В ее глазах он читал злость, презрение, вызов, но не страх. Никогда — страх.

— Что слышал, гибрид недоделанный! — выпалила она, ее грудь высоко вздымалась от ярости. — И что? Ты убьешь меня? Давай! Убей! Посмотрим, надолго ли тебя хватит на этот раз!

В этот момент Эмма явно, добровольно и с наслаждением выключила инстинкт самосохранения. Он мог бы даже восхититься ее наглостью, ее абсолютной, оголтелой храбростью, если бы не одно «но» — в глубине ее дерзких глаз он видел непоколебимую уверенность. Она действительно верила, что он ее не тронет. По-настоящему.

И знаете что? Чертовски раздражающе, но она была права.

До этого самого момента.

Потому что сейчас в его сознании что-то щелкнуло — не просто раздражение, не просто ярость, а что-то древнее, первобытное, то самое, что когда-то заставляло его вырывать сердца врагам просто за косой взгляд.

Он двинулся слишком быстро даже для вампира.

Одна секунда — она стоит, сверкая глазами, полными ненависти и вызова, губы искривлены в вызывающей, победной усмешке.

Следующая — его пальцы, холодные и стальные, сжимаются на ее шее, отбрасывая ее против стены с такой силой, что по штукатурке побежали паутины трещин. Его клыки обнажились, блеснув в тусклом свете. Мир для Эммы сузился до ледяного взгляда, впившегося в нее, и до низкого, звериного голоса, шипящего у самого уха, от которого кровь стыла в жилах:

— Ты сама напросилась, дорогая. На этот раз ты перешла черту.

И затем — только нарастающая темнота на краю ее сознания, давящая тяжесть в груди и леденящее осознание, что на этот раз она, возможно, просчиталась. Совсем.

Два дня до бала.  День 1. 

Отсчёт пошел

«Этот урод убил меня!» — Эмма вскочила с кровати с воплем, достойным героини дешёвого хоррора. Сердце колотилось так, будто пыталось вырваться из груди и убежать подальше от этого кошмара. Ладонь дрожащим жестом потянулась к шее — нет, никаких следов клыков, шрамов или даже синяков, только липкий холодный пот и предательские мурашки, бегущие по коже.

Сон. Или нет? Грань между явью и кошмаром в Мистик Фоллс была настолько тонкой, что давно стерлась в порошок.

Встав с постели, она прочитала входящее смс от Ребекки и, собравшись (а точнее, сжав волю в кулак и приготовившись к очередному раунду «выживания в Мистик Фоллс»), отправилась к ней домой.

Конечно, пришлось как настоящему ниндзя красться по лестнице, незаметно проходить мимо гостиной, где Елена с Дженной завтракали на кухне, потому что те были не в восторге от общения Эммы с «Барби Клаусом». Но судьба, как всегда, злорадная стерва, распорядилась так, что единственный человек (ну, почти человек), который действительно приглянулся Эмме, с кем было интересно и даже — черт побери — весело, стала именно Ребекка Майклсон. Из всех возможных людей в этом проклятом, пропитанном тайнами и предательствами городе. Ирония? Нет. Это был уже даже не закон подлости, а какой-то персональный, высший розыгрыш вселенной.

Эмма уже закончила школу и официально поступила в институт. Аттестат с отличием и заветное письмо о зачислении в «Caltech» лежали в столе, напоминая о другом, настоящем будущем. Том самом, которое она отложила после смерти родителей — официально чтобы помочь Елене, Джереми и Дженне прийти в себя, а на деле заливая вином шок от того, что она осталась единственным взрослым в этом сумасшедшем доме.

Эмма хорошо знала, что она не обязана следить за младшими. Тем более когда у них был официальный опекун, тем более когда они и сами неплохо справлялись. Но та жизнь, которую она планировала ещё до смерти родителей, была такой далёкой. И сейчас, после окончания школы, она взяла перерыв на год-полтора, чтобы хотя бы Джереми забрать с собой подальше от всей этой нечисти, чтобы он мог продолжить жить нормальной, человеческой жизнью.

Когда Джереми исполнится 18, она с чистой совестью снова подаст заявление в институт, а потом с головой окунётся в настоящую, взрослую жизнь студентки, полную открытий, а не вампирских разборок.

И именно эта пропасть — между ее планами и реальностью — делала ее изоляцию еще болезненнее. Она была на полтора года старше Елены и ее подружек, и эта разница ощущалась как пропасть. Казалось, что быть взрослой, умной и амбициозной в Мистик Фоллс — это теперь самое настоящее преступление. Девушки ее возраста увлекались вечеринками, сплетнями и беззаботными (и смертельно опасными) развлечениями с вампирами, в то время как Эмма мечтала о научных журналах, исследованиях и новых открытиях, которые перевернут мир. Она чувствовала себя чужой, изолированной, словно оказалась в другом, параллельном мире, где ее ум, ее амбиции и стремления не имели ни малейшего значения.

Эмма Гилберт была не просто взрывоопасным подростком — она была настоящей ходячей гранатой с выдернутой чекой, закамуфлированной под модель с обложки. Еще в школе она регулярно проводила сомнительные, но блестящие эксперименты, от которых у преподавателей волосы вставали дыбом, а глаза одновременно светились от восхищения и ужаса. Они пророчили ей блестящее будущее «если бы она направила свой пытливый ум в менее... эксцентричное русло».

Но зачем? Ради чего? Ради того, чтобы стать как все? Это было скучно.

Она не курила (вредно для мозга), но могла выпить так, что иной вампир позавидует (исследование влияния алкоголя на скорость реакции). Она не встречалась с мальчиками, а только «динамила» их — ее личный термин для момента, когда она своим острым языком и холодной логикой буквально уничтожала их наивные попытки флирта. Эмма считала бессмысленными многие социальные условности и ярлыки. Её считали нагловатой, хамоватой и дерзкой девушкой, «лишённой грамма женственности» — так жаловались друг другу парни, получавшие от ворот поворот. В её глазах это было нелепо и примитивно: если они не справлялись с её характером и интеллектом, то какая, в сущности, разница, сколько в ней «граммов женственности»?

Конечно, зачем им сложная, интересная начинка, если есть яркий, блестящий фантик? А фантик у Эммы и правда был сногсшибательным. Она прекрасно знала, как произвести впечатление: дерзкие, подчёркивающие фигуру наряды, безупречный — словно боевая раскраска — макияж и уверенная, летящая походка не могли остаться незамеченными. Но под этой эффектной, порой вызывающей оболочкой скрывалась девушка со стальным стержнем внутри, ясными амбициями и мечтами о большом, ярком будущем. О том будущем, ради которого она не собиралась тратить время на пустые, ни к чему не ведущие отношения с первым встречным симпатичным лицом. Ей нужен был равный. А равных, как она с горечью убедилась, в её жизни катастрофически не хватало.

Хотя, как-то раз её внимание всё же привлек сам Деймон Сальваторе. Хотя, вру — это скорее она привлекла его внимание. «Старшая сестра девушки его брата — что может быть лучше, да?» — вероятно, подумал он. Идеальная мишень. Деймон явно собирался использовать её как пешку в своей игре, чтобы побольнее задеть Елену и Стефана. Вот только он просчитался. Притворный флирт почти сразу перешёл в нечто настоящее, и Деймону нет-нет да и начинала нравиться дерзкая Эмма. Слишком уж она была на него похожа. Слишком.

Он окончательно убедился в этом, когда после своего «признания» — новости о том, что он вампир и его истинных намерениях — получил от неё весьма болезненный удар. Затем последовало ледяное игнорирование, которое было куда страшнее её колких фраз. С тех пор между ними выстроилась стена, которую Деймон старательно, но безуспешно пытался разрушить. Эмма была интересна ему не просто как девушка, а как личность, и потому он периодически её доставал, пытаясь вывести из равновесия.

Но Эмма оставалась непреклонна. Она твёрдо усвоила одно: лучше, когда тебе плюют в лицо, чем когда держат кинжал за спиной, притворяясь другом.

И вот так, в один далеко не прекрасный, а совершенно обычный для Мистик Фоллс день, встретились две самовлюблённые, саркастичные и уставшие от всего девушки в баре. Они сошлись так быстро и плавно, будто сама Вселенная, потирая руки, решила: «А давайте-ка устроим тут еще одну порцию драмы! И чтоб со взрывами!»

И хоть Эмма и не проявляла такой слепой, всепоглощающей привязанности к Елене (потому что, честно, кто вообще в здравом уме может выдержать её вечные метания между «Деймон это» и «Стефан то»?) и часто отчаянно ругала её за упорное общение с Сальваторе (потому что именно в этом она видела корень всех бед и несчастий их семьи), но она всё же любила свою семью. Ну, настолько, насколько вообще можно любить людей, которые, кажется, только и делают, что с упоением влипают в самые немыслимые неприятности.

И конечно же, она не любила Клауса. Потому что кто вообще его любит? Этот гибрид, этот ходячий катаклизм, который в одно мгновение мог отобрать у неё всех, кого она хоть как-то ценила. Как будто у него в контракте с самим дьяволом был отдельный, подчеркнутый пункт «обязательно и регулярно рушить жизни Гилбертов».

— Заходи, — произнесла Ребекка, открывая дверь перед подругой с той же самой, знакомой до зубной боли улыбкой, — ты пока посиди в гостиной, я быстро.

Эмма замерла на пороге, как вкопанная.

Кажется, это самое настоящее дежавю. Вроде бы вчера Эмма уже приходила сюда. Или ей снилось, что она приходила сюда? Те же слова в смс, та же одежда на Ребекке, тот же ощутимый, давящий на плечи гнет ожидающей её неизбежной драмы.

Гилберт медленно, будто в замедленной съемке, осмотрелась, замечая троих братьев блондинки, сидящих в тех же самых позах, что и в её «сне». Только зеркало, слава Богу, было целое. Ну хоть что-то в этом безумии оставалось постоянным.

Клаус, подняв взгляд со своего блокнота (в котором он, по мнению Эммы, вероятно рисовал карикатуры на всех жителей города), хмуро, будто она лично украла его последнюю порцию человеческой крови, и посмотрел на неё. Девушка, не говоря ни слова (потому что лучший способ выжить рядом с Клаусом — это не дышать, не шевелиться и максимально слиться с интерьером), молча прошла и села на диван напротив гибрида. Так как, конечно же, именно там было единственное свободное место. Прямо как и тогда.

Эмма сидела, стиснув руки на коленях, пытаясь понять, что за чертовщина тут происходит. Ее мозг, привыкший к логике и научному методу, отчаянно пытался найти рациональное объяснение.

Неосознанно она подняла руку и кончиками пальцев прикоснулась к тому месту на шее, где в том «сне» ощущала леденящую боль укуса — которого сейчас не было и в помине. Но память о боли-то была! Она была живой, яркой, пульсирующей. Как так могло быть?

Подняв голову, девушка встретилась с изучающим, будто рентгеновским, взглядом Клауса.

— Что-то вы сегодня тихие, — прокомментировал Кол, крутясь перед целым зеркалом и любуясь своим отражением. На самом деле его до глубины души забавляли их немые перепалки, как кота забавляет мышь перед тем, как он ее придушит. — Что, наконец-то переспали друг с другом и теперь неловко? Или просто поняли, что ненависть — это тоже форма страсти?

— Кол! — приструнил его Элайджа тоном, в котором читалось «умри сейчас же и желательно без звука».

Эмма зло сжала зубы до хруста, ничего не отвечая. Неужели они все действительно так думают? Что их ненависть — это просто напускное, а на самом деле им нужно лишь переспать, чтобы «разрядить обстановку»? Это было настолько примитивно, так оскорбительно и так... по-человечески глупо, что вызывало тошноту.

Девушка, до прихода подруги, сидела ниже травы, тише воды, пытаясь даже не дышать громко. Клаус буквально прожигал её взглядом, но она героически не обращала на него внимания, уставившись в узор на ковре. А то он ещё раз, как вчера (или как во сне?), решит, что она сама напросилась, и выпьет её, скотина бессмертная.

Только... почему события вчерашнего дня (или ночи?) так до жути, до мурашек похожи на сегодня? Или, может, никакого вчера и не было? Что за фигня творится?

Эмма могла бы всё списать на игру воображения, на стресс, на сон, на галлюцинации после слишком крепкого чая. Но боль! Боль была настоящей. Она всеми фибрами души, каждым нервом чувствовала ее эхо. Это было необъяснимо. И поэтому — пугающе до ужаса.

Два дня до бала. День 2.

Снова открыв глаза в своей постели, девушка с выражением «Ну, сколько можно?» недоумённо осмотрелась, пытаясь прийти в себя. Потому что, честно, если это и вправду очередной сон — то она уже готова подать жалобу в высшие инстанции. И потребовать компенсацию за моральный ущерб.

Всё вокруг казалось до боли, до тошноты знакомым: та же кровать, тот же утренний шум внизу... Эмма была абсолютно уверена, что засыпала прямо на диване в гостиной, в обнимку с пустой бутылкой вина! А проснулась снова тут, в своей комнате, как ни в чем не бывало.

Вчера (или не вчера? Как это вообще называть?) они с Ребеккой пошли по магазинам, купили кучу абсолютно ненужных, но чертовски красивых нарядов (потому что шоппинг — лучшее лекарство от осознания, что ты, возможно, медленно, но верно сходишь с ума), а потом пошли к Эмме домой и благородно, достойно напились. Ребекку вроде ещё забрал Элайджа (если, конечно, это не алкогольная галлюцинация, вызванная дешёвым вином). Слава богу, что дома вчера вечером никого не было: Елена — у Сальваторе, Дженна — у Аларика, а Джереми где-то с Тайлером тусуется, как будто у них нет более важных дел, чем бухать в лесу. А Эмма, как всегда, осталась одна. Потому что кому вообще нужна эта взрывоопасная, саркастичная учёная, верно?

Потянувшись в постели, девушка с выражением «что за чертовщина?» взглянула на циферблат часов.

Четверг, 15 число.

Четв... Стоп! Четверг был вчера! Вчера было 15! Она это точно помнила!

Эмма подскочила, словно её укусила радиоактивная пчела, бросилась к телефону — и там тоже было 15-е. А потом пришло то самое сообщение, от которого кровь стынет в жилах даже у вампира. Ребекка снова приглашала её на шоппинг. Те же слова. Те же смайлики. Та же зловещая, парализующая предсказуемость.

«Ну нет, это уже перебор! Это какой-то адский день сурка на максималках!»

Стоя у массивной дубовой двери особняка Майклсонов, она в пятый раз за этот «день» никак не могла заставить себя постучать. Ладонь замирала в сантиметре от дерева, будто натыкаясь на невидимый барьер.

Потому что вчера (или когда это было?) она точно помнила, что в ее доме был лютый, эпический бардак после их гулянки. Но, проснувшись утром, всё было идеально чисто, как в проклятом отеле «Калифорния». И ни следа похмелья, хотя голова должна была раскалываться.

«Что происходит? Я что, окончательно сошла с ума? Или это какой-то массовый заговор? Или...»

Ей снова пришлось как мышке-нарушителю шустро пробежать мимо Дженны и Елены, которые, как назло, были утром дома, хотя по логике вещей должны были уже сутки не появляться.

Занеся очередной раз руку над дверью, она так и не решилась постучать. Но, видимо, Вселенная решила, что пошутила достаточно и пора переходить к активным действиям.

Дверь резко распахнулась изнутри, и на пороге стоял... Клаус?! Выглядел он мрачнее тучи.

«Что? Почему он? Где Ребекка?»

— Нам нужно поговорить, — резко, без предисловий, проговорил он, хватая ее за руку выше локтя и буквально вышвыривая её на улицу. Под недоумённые, слегка удивлённые взгляды Ребекки (которая как раз спускалась по лестнице) и её братьев (которые, кажется, уже привыкли к этому цирку), он поволок её к своей машине.

— Что ты делаешь?! Никуда я с тобой не поеду! Отпусти! — возмутилась Гилберт, вставая в позу «я не трус, но я очень принципиальная» и пытаясь вырваться. Его хватка была стальной.

Место укуса предательски зачесалось, и Эмма на автомате, почти неосознанно, почесала шею.

Клаус не сводил с неё своего пронзительного, холодного взгляда, будто пытался прожечь лазером дыру в её лбу и прочитать мысли.

— Значит, ты действительно помнишь, — вдруг выдал он, и его голос потерял привычную насмешку, став почти что заинтересованным. — Помнишь, как я тебя укусил.

Эмма застыла. Как статуя. Даже не дыша. Кровь отхлынула от лица.

— ТЫ! — выкрикнула девушка и, не сдержав порыва благородного, чистого гнева, врезала гибриду по лицу. Не ладонью, как все эти «ах, я такая хрупкая», а сжатым кулаком, со всей дури. Потому что удар у Эммы всегда был что надо, поставленный еще на школьных уроках самообороны.

Только не в этом случае. Его челюсть оказалась крепче гранита.

— Блять! — вскрикнула она, сжимая раскаленный, онемевший кулак и подпрыгивая на месте от боли. Черт-черт-черт!

— Сама виновата, — невозмутимо констатировал первородный, даже не моргнув. На его лице не осталось и следа от удара.

— Ты убил меня! — прошипела Эмма, лелея поврежденную руку, как новорождённого. Мразь. Бессмертная мразь.

— Я тебя не убивал, а просто укусил! — оправдывался (да, даже великий и ужасный Клаус иногда опускался до оправданий) первородный, раздраженно проводя рукой по лицу.

— Ага, конечно! Именно поэтому мы сейчас тут, второй раз подряд переживаем один и тот же день! Это последствия!

— Ты что-то знаешь? — скрестив руки на груди, с внезапным, неподдельным интересом поинтересовался гибрид, его брови поползли вверх.

— Возможно, мы с тобой застряли в чистилище и переживаем день моей смерти снова и снова. В качестве наказания для нас обоих.

— А при чём тут я? — в его голосе прозвучало искреннее недоумение.

— Потому что убил меня ты, милый мой. Это карма. Наверное, умирая, я думала о том, как забрать тебя с собой, и какой-то бог или дьявол меня услышал.

— Думаю, если бы я действительно попал на тот свет, то мы с тобой, милая, были бы на совершенно разных кругах ада.

Эмма резко замолчала, нахмурив брови так, что они почти сошлись на переносице. Что-то щелкнуло, вспыхнуло в её голове, какая-то безумная теория, но мысль ускользнула, как мокрое мыло. Чёрт!

Майклсон и Гилберт простояли в гнетущей тишине ещё минут пять. Девушка задумчиво хмурила брови, анализируя ситуацию с точностью Шерлока Холмса в особенно плохом настроении, а Клаус молча наблюдал за ней, в его глазах мелькало редкое любопытство. Чем чёрт не шутит? Ребекка не раз говорила, что Эмма довольно умная, для человека. Может, она и вправду сможет докопаться до сути этой проклятой ситуации.

— Ладно, — наконец произнесла Эмма, разглядывая свою покрасневшую костяшку с интересом хирурга перед сложной ампутацией. — Посмотрим. У меня есть пара вариантов, но они довольно... посредственные и чертовски рискованные.

— Что за варианты? — с подозрительным, но живым интересом спросил гибрид.

— Я могу опять умереть, но на этот раз не от твоей руки.

— О! Какой чудесный, обнадеживающий подарок! — он фыркнул, но в его насмешке сквозила доля любопытства.

— Заткнись! Это ещё не всё, — раздражённо проговорила девушка. Её голубые глаза сверкали, как отточенное лезвие, и это даже слегка позабавило Клауса. — Я могу, например, броситься под машину. И тогда будет два варианта развития событий: либо день снова перезапустится, либо нет. Но во втором случае мне нужна страховка — твоя кровь, чтобы я могла воскреснуть уже вампиром.

— И ты всерьёз готова пожертвовать своей человеческой жизнью, чтобы проверить эту безумную теорию? — искренне, почти с уважением удивился Никлаус масштабам ее безумия.

— Ну, я могу предложить альтернативу: просто забить на всё и жить в одном дне столетиями. Мы вдвоём. Пока смерть не разлучит нас. Ой, извини, забыла — возможно, даже смерть нас не разлучит в этом случае.

— Знаешь, когда ты так говоришь, мне самому хочется тебя убить. Снова.

— Э, нет! Не сработает. Я должна умереть не от твоей руки. Понимаешь? Возможно, мы запустили эту петлю именно потому, что ты меня убил. Нужно разорвать цикл.

— А если не получится?

— Пойдём к ведьме. Или к Колу. Он же что-то втирал про наши прошлые жизни и кармические долги. Может, это всё правда. Нужно перепробовать все варианты, как в научном эксперименте. В конце концов, что мы теряем? Кроме рассудка, конечно. И человечности. И, возможно, остатков самоуважения.

Она произнесла это с такой ледяной, почти веселой решимостью, что Клаус на мгновение задумался: а не связался ли он с кем-то по-настоящему опасным? Не с вампиром или оборотнем, а с тем, кто куда опаснее — с человеком, для которого результат важнее любых средств.

Два дня до бала. День 3.

«Это было больно. Это было чертовски больно».

Все тело буквально разрывалось от боли, а легкие наполняла кровь, словно кто-то решил устроить в них марафон по плаванию без воды. Дышать было невозможно. Девушка горела заживо, будто ее поджаривали на гриле самого Сатаны.

«Кажется, после такого изощрённого самоубийства для меня приготовят персональный именной чан в самом глубоком кругу ада с надписью: «Лично от Люцифера».

Эмма устало повернула голову, с ненавистью глядя на часы.

Ну, кто бы сомневался?

Четверг, 15-е число. Снова.

Если бы вся эта чертовщина произошла в пятницу 13-го, это хоть как-то можно было бы списать на дурную примету, на злой рок. Но сейчас? В чем причина? В чем ее личный, персональный грех, за который она обречена на это?

Эмма резко потрясла рукой, удостоверяясь, что боли нет. Ни ран, ни повреждений. День просто перезагрузился. Как в игре.

«Игра... игра... Ах, пофиг! Почему я должна об этом думать? Пусть Клаус тоже помучается. Он же понял, что у нас ничего не получилось. Чёрт!»

Девушка злостно завернулась в одеяло, отчаянно пытаясь уснуть.

«Сегодня можно отдохнуть. Я два раза умерла, пережила одну пьянку. Как будто станет хуже, если я сегодня ничего не сделаю».

Точнее, в этом «сегодня».

«Как же хреново».

Вдруг снизу раздался настойчивый, резкий звонок в дверь.

«Может, это Ребекка сама приехала, когда я не ответила на ее смс?»

И что Эмма ей скажет?

«Извини, я застряла с твоим психопатом-братом во временной петле, два раза уже умерла мучительной смертью и сегодня хочу отдохнуть, а не повторять всё по новой»?

А почему бы и нет? В конце концов, когда день снова перезагрузится, первородная всё забудет.

— Клаус?! Что ты здесь делаешь?! — раздался испуганный, почти истеричный голос Елены с первого этажа. (Хорошо, что в этом доме была хреновая звукоизоляция, а то тетя Дженна бы уже вызвала полицию, услышав этот вопль ужаса.)

— Я пришёл к твоей сестре. Где она? — с ядовитой усмешкой произнёс гибрид, наслаждаясь тем, как лицо двойника вытягивается, будто её ударили током.

— Я тут! — высунувшись из дверного проёма своей комнаты, бодро, словно ничего и не происходило, ответила Эмма. (Её комната была как раз у лестницы — не пришлось даже выходить в коридор.) — Я сейчас переоденусь, подожди секунду.

Она не услышала, что ответил Клаус, потому что уже зарылась в шкаф, как крот в нору.

«Что надеть? Вчерашние наряды уже не подходят — в одном я умерла, в другом тоже. Надо потребовать с Клауса компенсацию за моральный ущерб».

— Что происходит?! — ворвалась в комнату Елена, с выражением «я сейчас вызову экзорциста».

«Какая разница? Ты всё равно не вспомнишь об этом через... сколько там осталось до полуночи?»

— Ничего страшного, — спокойно, почти отрешенно ответила старшая Гилберт, вытаскивая короткие джинсовые шорты и лёгкую шелковую блузку. Практично и не жарко.

— Что значит «ничего»?! Тот самый Клаус Майклсон, который пытался всех нас убить, пришёл за тобой, а ты так спокойна?! Сначала ты водишься с Ребеккой, а теперь и с ним?! Ты же его ненавидишь! Ты сама мне это говорила!

— Это всё сексуальное напряжение, — деловито, как на лекции, пояснила она, натягивая блузку.

Елена застыла на пороге, будто её ударили обухом по голове. Ее рот приоткрылся от шока.

— Что?! — выдохнула двойник, не веря своим ушам.

— Ну знаешь, когда двух людей неудержимо влечёт друг к другу в сексуальном плане, это иногда приводит к жестоким скандалам, взаимным оскорблениям и показной ненависти. Классика. Как у вас с Деймоном, если вспомнить.

— У нас с Деймоном всё совершенно не так! — возмущенно вспыхнула Елена.

— Ну-ну. Повторяй это себе чаще, — насмешливо бросила Эмма, застёгивая шорты. — Возможно, когда-нибудь сама в это поверишь.

«Почему я не рассказала ей про петлю? Потому что это долго, сложно, а Елена ещё начнёт "помогать", позовёт Сальваторе, начнется суета, и всё пойдёт наперекосяк. Лучше отвадить её раз и навсегда — всё равно завтра она не вспомнит этот разговор. А мне спокойнее».

— Но это же Клаус! И ты... ты с ним спишь?! — возмутилась Елена, произнося его имя так, будто это было ругательство.

— Просто он куда более опытен в этих делах — тысяча лет практики, как никак, — философски, с притворной мечтательностью в голосе ответила Эмма, проходя мимо ошеломленной сестры и выходя из комнаты.

Она взяла только небольшую кожаную сумочку — всё действительно важное (кошелек, телефон, зарядка) уже было при ней.

— Я искренне восхищён твоей наглостью и врождённым умением врать с абсолютно невинным лицом, — с неподдельным, почти профессиональным уважением произнёс Клаус, когда они вышли на подъездную аллею. — Ты даже бровью не повела, когда лгала ей в лицо про это... «сексуальное напряжение».

— А ты что хотел? Чтобы я рассказала ей про петлю? Чтобы потом мы с тобой и всей её командой "спасателей" искали выход, ломая голову и все зеркала в радиусе мили? Мне и тебя в напарниках более чем хватает.

Клаус коротко хмыкнул, открывая перед ней дверь своей дорогой иномарки. Жест был неожиданно галантным.

Эмма лишь слегка кивнула в благодарственном жесте и удобно устроилась на роскошном кожаном пассажирском сиденье, глядя прямо перед собой. Машина плавно тронулась с места, увозя их прочь от дома Гилбертов и в сторону нового витка их бесконечного четверга.

***

— Что вы сказали? — удивленно спросил Кол, которого Эмма и Клаус выманили в полупустой бар «Мистик Гриль» словно школьника, прогуливающего уроки. — Временная петля? Да вы шутите! (Хотя в Мистик Фоллс и не такое случалось.)

— Конечно, шутим, — спокойно, с убийственной невозмутимостью ответила Эмма, отпивая свой яркий, многослойный коктейль через трубочку. Она вела себя как настоящий профессионал по части сарказма и отговорок. — Вот сегодня вдвоём проснулись, подумали вдвоём об одном и том же (какая милая, душевная случайность!) и вместе решили над тобой поиздеваться.

Клаус, сидевший рядом, лишь кивнул с таким видом, будто они обсуждали не временной парадокс, а банальный прогноз погоды на завтра.

— Нам нужна твоя помощь, — произнес гибрид тоном, которым обычно просят передать соль за обеденным столом. Никакого волнения, никакой тревоги.

— Ему нужна моя помощь, — Кол фальшиво ахнул, изображая шок и прикладывая руку к сердцу. — Поверить не могу! Прямо на моих глазах происходит... такое! Ну, и в какой по счету раз вы это переживаете?

Девушка нахмурилась, считая в уме с сосредоточенностью бухгалтера, подводящего итоги сложного квартала.

— Четвёртый день! — хором, почти синхронно выпалили Клаус и Эмма, демонстрируя пугающую слаженность, достойную пары опытных фигуристов.

— Конечно, если считать именно дни, которые перезапускались, то — третий, — уточнила Эмма, словно это имело принципиальное значение. — Три дня уже полностью перезапустилось. Сегодня — четвертый.

— И вы решили спросить совета именно у меня? — Кол скрестил руки на груди, изображая подобие обиды, хотя в душе был просто в восторге от того, что они обратились именно к нему.

— Мы спрашивать будем у всех подряд, — пояснил Клаус с терпением человека, объясняющего очевидное вечному двоечнику. (Хотя «все» в данном случае — весьма оптимистичная и расплывчатая оценка).

— Времени у нас, как ни крути, куча, — добавила Эмма, делая ещё один длинный глоток коктейля с видом человека, который уже практически смирился с перспективой вечности в одном дне.

Они сидели втроём за столиком, погружённые в молчание, которое можно было бы назвать задумчивым, если бы Кол не начал нервно барабанить пальцами по столу, а Клаус не смотрел на него так, будто вот-вот превратит его в очередной пыльный экспонат для своей личной коллекции под названием «Разочарования семьи Майклсон».

И тут в бар, словно по заказу, вошла Кэролайн Форбс — свежая, улыбчивая и абсолютно не подозревающая о временных аномалиях.

Эмма её практически проигнорировала, будучи слишком поглощенной построением сложных теорий о временных парадоксах — тех самых, что она когда-то с упоением анализировала после ночных марафонов «Назад в будущее».

— О-о-о, разве это не твоя подружка-блондиночка? — "шёпотом" (который, без сомнения, слышали даже глухие вампиры на другом конце города) произнёс Кол, тыча пальцем в сторону Кэролайн с неподдельным интересом школьника на перемене.

— Заткнись, Кол! — резко шикнул на него Клаус с выражением человека, готового вот-вот совершить очередное братоубийство, пусть и временное.

— А что? Сможешь к ней снова подкатить. Если отошьёт — завтра всё равно не вспомнит, — продолжил подначивать Кол с лукавой, довольной ухмылкой. (Наконец-то у него появился шанс поиздеваться над братом без всяких последствий! Это же мечта!)

Клаус тяжело, театрально вздохнул, собираясь ответить что-то убийственно саркастичное и язвительное, но тут Эмма внезапно схватила его за ладонь.

— Что? — он уставился на их переплетённые пальцы, будто они вдруг превратились в двух ядовитых змей. (Кол мысленно уже заказывал дизайнерские свадебные приглашения и выбирал канапе).

— Ты не заметил, что вокруг нас перестали биться стёкла? — спросила Эмма с интонацией Шерлока Холмса, обнаружившего ключевую улику на месте преступления. — Даже вчера, когда мы чуть не порвали друг друга на части, ничего не произошло. Ни одного осколка.

Троица синхронно, как по команде, осмотрела бар в поисках разбитых предметов, но, к всеобщему удивлению (и некоторому разочарованию), всё было цело и невредимо.

— Действительно, — удивлённо констатировал Кол, потирая подбородок. — И вокруг вас больше нет той... странной, густой энергии.

— Какой энергии? — мгновенно заинтересовалась Эмма с жадностью учёного, обнаружившего совершенно новый, невиданный вид бактерий.

— Ну, раньше, когда вы пересекались в одном помещении, я чувствовал между вами что-то... заряженное, тяжелое. Как будто даже воздух становился гуще, тяжелее, — пояснил Кол с важностью шамана, вещающего о тонких материях и духовном мире. — Уверен, наша местная ведьмочка Бонни могла бы почувствовать больше деталей. (Хотя Бонни в последнее время было явно не до того — своих магических проблем хватало). Но, честно говоря, я всё это списывал на банальное, неразрешенное сексуальное напряжение между вами. Когда вы рядом, вы буквально искрите, как два оголенных провода. И это чувствуют все. Даже Элайджа с Ребеккой.

— Вот поэтому ты нёс всю ту чушь про наши «прошлые жизни» и кармические долги? — хмуро, избегая прямого взгляда, спросил Клаус, намеренно проигнорировав последние слова о сексуальном напряжении и тех самых глупых «искрах».

— Ну, я же в свое время учился колдовству, если ты помнишь, — начал оправдываться Кол с видом невинной овечки, пойманной с поличным. — Как-то наткнулся у матери на одну особенно потрепанную книгу с кельтскими ритуалами. Жуткие, надо сказать, штуки там описаны... Там был один, помню, про вечное связывание душ. Но я в детали тогда не углублялся, мне было скучно, поэтому не знаю точно...

Эмма задумчиво прикусила нижнюю губу, явно прокручивая в голове очередную безумную теорию, строчащуюся на этом новом факте.

— Но, дай угадаю, эта книга исчезла давным-давно? — уточнил Клаус с предсказуемым, жирным скепсисом в голосе.

— Можешь спросить напрямую у матери, — предложил Кол с лукавой, провокационной улыбкой, прекрасно зная, какой именно эффект это вызовет.

— Нет! — как по команде, рявкнули Эмма и Клаус, а потом невольно переглянулись с выражением людей, неожиданно обнаруживших, что они мыслят на одной волне.

— Вы сегодня как-то слаженно работаете вместе... пугающе слаженно, — Кол склонил голову набок, как любопытный пёс, наблюдающий за странным поведением своих хозяев.

— Почему «нет»? — поинтересовался Клаус, хотя ответ знал прекрасно и сам.

— Ваша мать, не в обиду будь сказано, жуткая, — честно, без обиняков призналась Эмма с неподдельным, первобытным ужасом в голосе. — Не знаю почему, но она пугает меня до дрожи в коленях. Хотя, если честно, во многом виноваты её глаза. Слишком уж они пустые и мёртвые, что ли...

— Поверь мне, Эм, — успокоил её Кол с пониманием старого, видавшего виды друга, — не одной тебе наша дорогая матушка кажется жутковатой.

— Меня вот что конкретно интересует, — перешла к делу Эмма, доставая из сумки небольшой, испещренный записями блокнот с решимостью профессора перед важной лекцией. — Где именно, в каких границах, существует наша петля?

— То есть? — не понял Кол, хотя в его глазах уже вспыхнул интерес. Он сделал неопределенный жест рукой.

— Пока давайте отбросим варианты её появления. Сосредоточимся на главном — на географии. Итак, смотрите, — она нарисовала ручкой в блокноте прямую линию, а чуть выше — параллельную ей поменьше, соединив их пунктиром. — Рассмотрим первую теорию: наша временная петля существует в неком кармане реальности, застрявшем между вчера и сегодня. То есть, застряли в ней только я и Клаус, и мы вынуждены переживать этот день снова и снова, пока не найдём способ вернуться в исходную, основную реальность, где время течёт нормально.

Первородные слушали её, раскрыв рты, с интересом, с каким обычно слушают загадочные предсказания оракула.

— А теперь второй, более пугающий вариант, — Эмма начертила в блокноте ещё одну длинную линию и обвела её фрагмент в круг. — Мы все — весь этот проклятый городок и все эти люди — застряли в одном дне. И с каждым новым циклом память людей стирается, возвращаясь к исходным настройкам на четверг, 15-го числа. Прямо как в видеоигре. И только мы с Клаусом, неизвестно почему, сохраняем осознание этого повтора, — она сделала многозначительную, драматическую паузу. — Вполне возможно, что наша странная связь... если она вообще существует — не запустила этот механизм, а наоборот, защитила наше сознание от полного сброса. Поэтому нам критически важно понять масштаб трагедии. Что это: петля, замкнутая конкретно на нас двоих... Или же зациклен весь город, а мы с Клаусом лишь по какой-то причине помним об этом?

— Когда ты задаёшь вопрос в таком ключе... — Кол был искренне поражен. Бекка была права — Эмма чертовски умна и логична. Он бы никогда сам не додумался рассмотреть проблему под таким углом. Пока она излагала свои теории, её глаза горели таким ясным, холодным огнём, что он почти поверил: она и вправду способна разгадать эту дьявольскую загадку.

— Ещё есть вариант с машиной времени, но это уже детали, фантастика, — отмахнулась Эмма с легким пренебрежением учёного к пока недоказанным теориям.

— Может, тогда нужно просто поспрашивать других людей, не помнят ли они вчерашний сегодняшний день? — предложил Кол, чувствуя себя заправским детективом.

Эмма и Клаус одновременно фыркнули, как будто у них есть время тратить его на опрос бесполезных, ничего не помнящих статистов.

— Нет, мне и Эммы в напарниках более чем хватает, других "помощников" мне не надо, — с уверенной ухмылкой заявил Клаус, даже не осознавая, как двусмысленно и по-хозяйски это прозвучало. (Кол уже мысленно выбирал им свадебный подарок — что-нибудь дорогое и бьющееся).

Кол хмыкнул, но тут Эмма перебила его разбегающиеся мысли.

— Так ты поделишься местонахождением твоей секретной коллекции древних книг? — спросила она заговорщицки, понизив голос.

— Откуда ты вообще знаешь, что она у меня есть? — удивился Кол с выражением человека, у которого только что из-под носа украли любимую игрушку.

— Мне Бекка по секрету сказала, — без тени зазрения совести сдала подругу Эмма. — У нас вариантов не так много. Нужно перерыть все возможные книги, чтобы найти корень проблемы. И я искренне надеюсь, что это не тот самый, второй, городской вариант.

Клаус молча кивнул с редким для него единодушием, которое в других обстоятельствах было бы почти трогательным. И они даже не заметили, как за их оживлённым разговором из-за дальнего столика наблюдали три пары заинтересованных глаз... (Потому что в Мистик Фоллс, как известно, ничто не происходит без свидетелей, особенно когда дело пахнет мистикой и скандалом).

***

— О чём так сильно задумалась? — спросил Клаус, нарушая молчание, которое длилось уже три безмятежных квартала. Эмма шла, уткнувшись носом в асфальт с выражением лица учёного, решающего уравнение конца света на салфетке. — У тебя тот самый вид, когда ты либо придумываешь гениальный, пусть и безумный план, либо собираешься кого-то очень эффектно и болезненно убить.

— Я думаю, сколько времени уйдёт на дорогу до тайника Кола, — ответила Эмма, не отрывая задумчивого взгляда от особенно живописной трещины на тротуаре, — и сколько часов, а то и дней, потребуется, чтобы перерыть все его пыльные, пахнущие смертью и магией книги. Особенно те, что написаны на «древнем мертвом» с примесью «архаичного колдовского». У нас сегодня времени до полуночи... Есть ли вообще смысл начинать? Или лучше уже смириться и пойти выпить?

— А меня, признаться, больше волнуют твои «друзья», — ухмыльнулся Клаус, бросая небрежный взгляд за спину с таким выражением, будто наблюдал за особенно глупыми котятами, пытающимися спрятаться за газетой. — Они следуют за нами от самого бара. Довольно навязчиво, надо сказать.

— Какие ещё друзья? — нахмурилась Эмма, на мгновение оторвавшись от своих вычислений. В её голове моментально прокрутился короткий список: Ребекка (но Клаус вряд ли бы так выразился о сестре), Джереми (но он сейчас наверняка пьян в стельку где-нибудь в лесу)...

— Деймон, Кэролайн и твоя милая, любопытная сестричка, — перечислил гибрид с неподдельным наслаждением кота, увидевшего трёх особенно глупых и шумных мышей. — Устраивают довольно жалкую попытку слежки.

— О, конечно! — Эмма закатила глаза так сильно, что чуть не увидела собственный мозг. — Елена уже, наверное, всему городу растрепала, что мы «спим вместе». Теперь они караулят нас, чтобы мы случайно не предались разврату прямо на улице?

Она резко обернулась, но, конечно же, улица была нарочито пуста и безмятежна:

— Идиоты.

— Ты сама заварила эту кашу, — напомнил Клаус с довольной ухмылкой человека, который всегда рад понаблюдать за чужими проблемами, особенно если они развлекательны. — Отличная ложь, надо признать. Очень... пикантная.

— О господи! — Эмма возвела очи к небу, как будто искала там ответа (или хотя бы маленькую табличку «выход из временной петли»). — Ладно, просто завтра не приходи ко мне домой. Елена, знаешь ли, тот ещё параноик. Она наверняка придумает сценарий похуже, чем «они просто застряли во временной петле». Что-нибудь вроде «он её гипнотизирует» или «она продала душу за красоту».

— Заманчиво, но нет, — Клаус сделал паузу для драматического эффекта, наслаждаясь моментом. — Мне, знаешь ли, доставляет определенное удовольствие наблюдать за их жалкими попытками "шпионить". Особенно за выражением лица Деймона, когда он пытается выглядеть незаметным. Это шедевр.

— Тогда не жалуйся, что нас преследуют, как начинающих преступников, — вздохнула Эмма с покорностью человека, окончательно смирившегося с окружающим его абсурдом. — Просто смирись и получай удовольствие от спектакля.

Затем она неожиданно схватила Клауса под руку с такой стремительностью и уверенностью, что гибрид на мгновение задумался, не пытается ли она его атаковать или провести бросок через бедро.

— Можем для разнообразия сходить к Бонни, — прошептала она, делая вид, что нежно поправляет ему воротник рубашки, а на самом деле впиваясь в ткань пальцами. — Может, у неё в семейных архивах, среди всяких скелетов в шкафу, есть что-то полезное о временных аномалиях. Чем больше источников информации, тем лучше. Научный подход.

— А ты, я смотрю, хорошо входишь в роль, — так же тихо, почти интимно, ответил Клаус. Он наклонился так близко к девушке, что их носы почти соприкоснулись, а дыхание смешалось. Его взгляд скользнул за её спину, где из-за угла торчали три пары слишком очевидных ушей. — Особенно оценил, как ты сказала это, таким томным, многообещающим тоном, будто предлагаешь мне переспать прямо у неё дома.

— Заткнись, — прошипела Эмма, но её пальцы вцепились в его рукав ещё сильнее, когда она заметила знакомую тень, мелькнувшую в соседнем переулке. — Ладно, пошли к ведьме. Если повезёт, может, она нас просто проклянёт на что-нибудь оригинальное, и это наконец-то прервёт этот чёртов день. А то уже приелось.

Она потянула его за собой, и они зашагали прочь от любопытных глаз, оставляя за собой шлейф недоумения, сплетен и ощущение, что этот день зациклен не только во времени, но и в нарастающем безумии.

***

— Я не буду вам помогать! — Бонни упёрлась руками в бёдра, блокируя дверной проём своего дома с решимостью профессионального телохранителя. Ее взгляд метал молнии сначала в Клауса, потом в Эмму. — И я знаю, что ты...

— Сплю с гибридом? — Эмма закатила глаза так сильно, что чуть не увидела собственный затылок. — Огромное спасибо, Елена, за твой болтливый язык. А что если я скажу, что это наглая, беспардонная ложь?

— В смысле? — Бонни нахмурилась, ее брови поползли вверх. Она явно ожидала чего угодно — оправданий, угроз — но только не такого резкого отрицания.

— У нас с Клаусом возникла одна... общая, крайне специфическая проблемка, — Эмма замолчала, и на её лице застыла легкая тень задумчивости. В этот самый момент Клаус плавно подошёл к ней вплотную, демонстративно, почти собственнически положив руку ей на плечо. Его прикосновение было тяжелым и неоспоримым. — Мы застряли. Временная петля. Переживаем один и тот же день, четверг 15-е, снова и снова. И нам срочно нужен доступ к твоим семейным книгам, чтобы найти хоть какую-то информацию, как это исправить.

Бонни замерла, ее рот приоткрылся. Она пыталась осмыслить услышанное, прочесть ложь или правду на их лицах. Признаться, теория звучала дико и безумно. Но какой тогда был смысл Эмме врать? Она всегда была прямолинейна, даже в своей язвительности.

В подобных мистических вопросах Бонни привыкла доверять своему чутью, а сейчас оно тревожно звенело, кричало об опасности. Гнетущее, тяжелое чувство тревоги сжимало ей грудь: если Клаус и Эмма и вправду оказались в ловушке времени, последствия могли быть непредсказуемыми и поистине катастрофическими не только для них, но и для всего Мистик Фоллс.

— Но я не могу просто так отдать вам книги! — наконец выдохнула она, в голосе слышалась борьба между страхом и долгом. — Как я узнаю, что вы не используете их для чего-то ужасного? Он же... — она кивнула в сторону Клауса, — на такое способен.

— Знаешь, а ведь можно её просто убить, — с почти бытовой искренностью предложил Клаус, и его глаза холодно блеснули. — Какая, в сущности, разница? День перезапустится — она будет жива и невредима. Зато я быстро, без мучений, вырву ей сердце — и мы наконец почитаем ее книги. Никаких лишних хлопот.

— Клаус! — Эмма вздохнула так глубоко и устало, будто это была уже тысячная их ссора за сегодня. (Что, возможно, и было чистой правдой, если считать все циклы.)

— Даже если убьёшь меня, книги ты не найдёшь, — прошипела Бонни, хотя её голос предательски дрогнул, выдав страх. — Они хорошо спрятаны. В очень надёжном месте.

— Вот как? — Клаус задумался ровно на секунду, а затем просто исчез и материализовался снова — уже с Эбби в руках, которую он держал так же легко, как сумку с покупками. — Тогда слушай внимательно, маленькая ведьмочка. Если не скажешь, где они, прямо сейчас, я убью твою мать. На твоих глазах. И не сомневайся, я сделаю это.

— О господи... — Эмма потёрла виски, отходя от порога и закатывая глаза к небу. (Клаус, как неприглашённый вампир, оставался за порогом, сжимая Эбби, которая замерла в шоковом оцепенении.) — Давай уже, Бонни, решай быстрее. Времени у нас, как ни крути, мало. Целый день, но это не точно.

Чувствовала ли Эмма в этот момент угрызения совести? Немного. Возможно, крошечную щемящую искорку.

В другой ситуации, в нормальной жизни, она бы точно остановила Клауса, встав на защиту Бонни и ее матери. Но сейчас... Сейчас правила игры были другими.

«Если кто-то умрёт, то он воскреснет на следующий день. Ведь всё обнулится. Так что... куй железо, пока горячо. Жаль, конечно, но что поделать».

Она уже достала телефон, проверяя карту и прикидывая маршрут.

«Ехать 2 часа до тайника Кола. Успеть бы завтра, в следующем цикле, прочитать хоть что-то до полуночи... Если, конечно, этот кошмар вообще закончится».

— Поехали, — Клаус подошёл к Эмме, теперь уже держа за локоть саму Бонни — крепко, как непослушного ребёнка, который вот-вот убежит. Лицо ведьмы было бледным и подавленным. — Она едет с нами. Сказала, что без ее помощи и ключа нам все равно туда не попасть. Остроумная защита, надо признать.

Эмма бросила последний, почти что виноватый взгляд на Эбби (та все еще стояла в дверях, бледная как полотно, но живая и невредимая) и с тяжелым сердцем поплелась за ними к машине.

«Господи, как же это всё уже надоело. Застрять в петле — плохо. Застрять в петле с Клаусом — хуже некуда. Но хуже всего — то, что теперь ещё и Бонни в нашей "весёлой" команде. Ладно... хоть день перезапустится, и она этого не вспомнит. Надеюсь».

Мысль о том, что им придется проделывать это снова и снова, пока они не найдут ответ, вызывала тошнотворную тяжесть в животе. Но выбора, похоже, не было.

***

— Клаус, хватит бросаться книгами! — голос Эммы, резкий и напряженный, прорезал пыльную тишину загородного дома. Она даже не обернулась, продолжая лихорадочно перебирать стопки фолиантов, но по характерному шороху пергамента и глухому удару о пол знала — гибрид снова устроил истерику. От его "помощи" в горле стоял ком раздражения.

— Какая разница, бросаю я их или нет? — его голос звучал томно и раздраженно, словно он делал ей одолжение, просто находясь здесь. — Завтра всё равно всё вернётся в исходное состояние. А у нас времени, на случай если ты забыла, совсем мало, милая.

В его интонации сквозила ядовитая сладость, от которой по спине бежали мурашки. «Милая». Это слово в его устах звучало как угроза. Эмма тяжело вздохнула, с силой перелистывая очередную пожелтевшую страницу. Ее пальцы почернели от древней пыли. Оказывается, в этих дурацких книгах ведьм не было удобных оглавлений вроде: «Проклятия», «Привороты», «Порча на тотальный понос». Приходилось вчитываться в каждую закорючку, в каждый непонятный символ этих бесконечных томов. Спасало лишь то, что Бонни была с ними, ее пальцы скользили по страницам быстрее, взгляд цеплялся за нужные знаки — без нее они бы уже точно передушили друг друга.

Мысли Бонни лихорадочно метались: ей до смерти хотелось избавиться от этих двоих «путешественников» побыстрее, вышвырнуть их из своего мира, вернуть все на свои места.

Но вселенная, казалось, решила поиздеваться над Беннет лишний раз. Словно услышав ее мысли, дверь загородного дома с грохотом распахнулась, и в помещение ворвались ее друзья — Кэролайн, Елена и Деймон. Если последнего, конечно, можно было хоть как-то назвать другом.

Эмма мысленно скривилась, увидев их всех.

— Бонни, ты в порядке? — взволнованный, высокий голос Елены прозвучал первым. Двойник ринулась к подруге, бросая испуганный взгляд на Клауса.

Воздух в комнате мгновенно наэлектризовался. Казалось, он загудел от непроизнесенных угроз. Клаус и Деймон сцепились взглядами — два хищника, измеряющие территории. Взгляд Деймона был холодным и готовым к убийству, взгляд Клауса — насмешливым и раздраженным, словно на его пути встал назойливый комар.

А Эмма... Эмма продолжила свое дело. Она обладала поистине титанической способностью к игнорированию, выработанной годами жизни в сумасшедшем городе. Шум, предсмертные взгляды, напряжение — все это отскакивало от ее бронированного спокойствия. Она механически листала страницу за страницей, ее сознание сузилось до строчек текста, до поиска заветного слова.

Пока её не остановила Кэролайн. Резкое движение, и рука блондинки легла на раскрытую страницу.

— Эмма, хватит! — взъелась Кэролайн, ее голос дрожал от гнева и страха. Она зло смотрела на Гилберт, требуя наконец включиться в происходящее.

И только тогда Эммa оторвала взгляд от книги. Она недоуменно обвела взглядом комнату, и картина предстала во всей своей сюрреалистичной красе. Деймон лежал в углу в неестественной позе со свернутой шеей, его глаза были остекленевшими и пустыми — жуткое, привычное уже зрелище. Бонни, с искаженным от усилия лицом, протянула руки к Клаусу, пытаясь буквально расплавить мозги гибрида силой своей магии. Сам Клаус стоял, сжимая виски, и на его обычно надменном лице читалась гримаса боли и ярости.

И этот хаос, эта идиотская, бессмысленная драка в тот самый момент, когда на кону стояло всё, переполнили чашу ее терпения.

— Как же с вами ТЯЖЕЛО! — ее крик сорвался с губ, хриплый от бессилия и ярости. Это был крик, в котором смешались все часы страха, усталости и раздражения.

И в этот самый момент, словно в ответ, раздался оглушительный ВЗРЫВ.

Один за другим, с пронзительным, леденящим душу треском, все стеклянные поверхности в доме — окна, колбы, тарелки, зеркала, даже пыльные бутылки на полках — взорвались. Мириады осколков, сверкая в тусклом свете, брызнули во все стороны, как алмазный дождь. Звон стоял невыносимый. Заклинание Бонни прервалось, она взвизгнула, отшатнувшись. Клаус опустил руки, ошарашенно озираясь.

Эмма застыла, глядя на осыпавшиеся с ее волос и одежды осколки, похожие на слезы из хрусталя. Ее гнев мгновенно уступил место леденящему ужасу. Кажется, этот странный, пугающий феномен вернулся.

Пока девушки не отошли от шока, застыв в немых, испуганных позах, Эмма, движимая чистейшим инстинктом выживания, уже действовала. Мысль о том, чтобы снова пережить эти ужасные минуты заставила ее кровь стынуть в жилах. Она не думала, она реагировала. Резко схватив пару самых многообещающих томов со стола, она шустро подбежала к Клаусу, все еще сжимающему виски, и впилась пальцами в кожу его предплечья так, что ногти белели.

— Давай быстрее. Уноси нас! — ее голос прозвучал не громко, а сдавленно-резко, как щелчок взведенного курка. В нем не было просьбы. Это был приказ, отточенный отчаянием.

И кажется, это сработало. Мир сперва поплыл, затем смялся в темную точку, и они мигом исчезли из пыльной, залитой лунным светом и осколками комнаты, оставив за спиной немую сцену шока и ужаса.

Резкая перемена давления, запах влажной земли и хвои. Тишина, нарушаемая лишь шепотом реки и ее собственным прерывистым дыханием. Эмма на мгновение закрыла глаза, чувствуя, как земля уходит из-под ног — и метафорически, и буквально, пока вестибулярный аппарат не пришел в себя после спонтанного путешествия с вампиром.

— И что это было? — спросил Клаус, его голос прозвучал спокойно, почти лениво, но в глубине глаз таилась острая, хищная любопытность. Он наблюдал за ней, как за редким, странным зверьком, выскочившим на поляну.

Эмма проигнорировала его вопрос, будто не услышав. Ее пальцы, все еще дрожащие от адреналина, лихорадочно листали страницы, подсвечивая их холодным синим светом экрана телефона. Тени плясали на пергаменте, превращая древние символы в живых, дразнящих демонов. Времени было катастрофически мало. Каждая секунда отсчитывала приближение того момента, когда все обнулится. Она вглядывалась в строки до рези в глазах, но нужной информации — ключа, зацепки — не было.

И тогда чаша терпения переполнилась. Со злости, с чувством полнейшей беспомощности, она с силой швырнула книгу в черную воду реки. Том тяжело шлепнулся и почти сразу пошел ко дну, словно камень. Эмма тяжело вздохнула и села, опуская голову на колени. Усталость накатывала волной.

— Воу, кажется, кто-то не в духе, — прокомментировал Клаус, и в его голосе прозвучала знакомая ухмылка. Он получал извращенное удовольствие от ее срывов, видя в них подтверждение, что ее железная броня все же имеет трещины.

— Иди нахер! — выдохнула она, даже не глядя на него. Фраза сорвалась с губ низко, хрипло, без злости, но с предельной, исчерпывающей искренностью. Она резко встала с земли, отряхивая влажную хвою с джинсов. — У нас осталось полчаса. А я не хочу повторять этот трюк с Бонни опять.

— Ну, как я понял, у ведьмочки нужных нам книг нет, — заключил Клаус, его взгляд скользнул по темному лесу, выстраивая новый план. — Поэтому отправимся в тайник Кола. С самого утра.

Эмма лишь молча кивнула, скрестив руки на груди, будто пытаясь согреться в прохладном ночном воздухе. Потом ее лицо омрачилось, брови сдвинулись. Она снова переживала тот момент — оглушительный грохот, дождь из стекла.

— Опять все биться начало, — проговорила она тихо, больше для себя, объясняя собственные мысли. Это был не вопрос, а констатация кошмарного факта.

— Только в этот раз это нас спасло, что довольно странно, — выразил свою мысль Клаус, и его взгляд, тяжелый и изучающий, снова уперся в нее. Он следил за каждой ее реакцией. — Почему ты меня так ненавидишь?

Вопрос повис в воздухе, подобно гильотине, занесённой над головой приговорённого. Он прозвучал без тени обиды или гнева — лишь с ледяным, почти научным интересом. Для него её ненависть была не оскорблением, а лишь показательным фактом, очередной деталью в головоломке, которую он методично собирал. Он ожидал, что она взорвётся, набросится с криками о всех, кого он убил, уничтожил, сломал.

Но Эмма лишь медленно повернула к нему голову. В ее глазах не было огня ярости. Там была тихая, бездонная усталость и... что-то похожее на жалость.

— Ты серьезно? — Эмма оторвала взгляд от земли и уставилась на него с выражением, которое ясно кричало: «Ты дурак или прикидываешься?». Ее брови взлетели к волосам. — Тебе в каком порядке все твои «косяки» перечислить? В хронологическом или по степени мерзости?

— Ладно, я понял, заслужил, — отозвался Клаус, но в его тоне не было ни капли раскаяния. Скорее, игривое, почти мальчишеское отступление, как если бы он дразнил собаку, зная, что та привязана.

Эмма прищурилась, изучая его. Эта внезапная, почти легкомысленная податливость была неестественна. Пугающе неестественна.

— У тебя все в порядке с головой? — спросила она, и на этот раз в ее голосе прозвучала неподдельная, хоть и скептическая озабоченность. Она сделала шаг вперёд и ткнула пальцем в его грудь, проверяя плотность плоти, отгоняя абсурдную теорию, что перед ней мираж. — Ты стал каким-то странным после того как Бонни вскипятила тебе мозг. Он у тебя там не перевернулся случайно?

Клаус посмотрел на ее палец, все еще упирающийся в него, и медленная, довольная ухмылка поползла по его лицу.

— Иногда мне кажется, что у тебя какая-то извращенная любовь ко мне, — проворковал он, и его голос стал низким, нарочито томным. — Ты все время меня трогаешь или бьешь.

Эмма, не заставляя себя долго ждать, не отдернула руку, а сжала ее в кулак и со всей дури ударила его по тому же плечу. Удар был звонким, но, конечно, бесполезным. Гибрид даже не пошатнулся.

Клаус рассмеялся — громко, искренне, и этот звук был таким же неожиданным в ночном лесу, как рык медведя на городской улице. Его смех эхом разнесся среди деревьев.

Эмма смотрела на него, и на ее лице медленно проступала тень дьявольской идеи. Адреналин и безнадежность ситуации рождали самые сумасшедшие мысли.

— Можно я тебя убью хоть разок? — спросила она почти деловым тоном, как будто просила передать соль. — Душу отведу. Ты все равно воскреснешь через... — она мельком глянула на залитый холодным светом экран, — десять минут. Ну, максимум, пятнадцать. Считай, быстрая перезагрузка.

Ухмылка на лице Клауса исчезла мгновенно, словно ее сдуло ледяным ветром. Весь его игривый, расслабленный тон испарился. Его плечи расправились, взгляд стал тяжелым и острым, как кинжал. Он с прищуром взглянул на девушку, и в его глазах снова загорелся тот самый знакомый, древний огонь холодной ярости и абсолютного превосходства.

Эмма не отпрянула. Напротив, на ее лице расцвела странная, торжествующая улыбка.

— О! — воскликнула она с неподдельным облегчением. — Ты вернулся. Теперь я вижу, что это тот самый гибрид, который меня откровенно ненавидит. А то уже начало казаться, что тебя подменили.

— Я тебя не ненавижу, — прошипел Никлаус, и его голос снова обрел свое привычное, змеиное шипение. Каждое слово было обложено льдом. — Ты меня просто раздражаешь.

— Извини, но это моя работа — раздражать всех подряд, — парировала Эмма, пожимая плечами с показным безразличием, хотя по спине пробежал холодок. — Не ты первый, не ты последний.

— Я и не сомневаюсь в твоей компетентности, — бросил он ей через плечо, отворачиваясь и делая вид, что снова погрузился в созерцание реки.

Тишина повисла снова, но на этот раз она была напряженной, густой, как смола. Время, неумолимое и насмешливое, медленно приближалось к полуночи. Эмма чувствовала каждый его шаг на своей коже, словно тиканье часов внутри ее собственного черепа. Она украдкой наблюдала за Клаусом, за его неподвижной, но готовой взорваться в любой момент фигурой на фоне темной воды. И ждала. Ждала щелчка, взрыва стекла или просто темноты, которая поглотит их, чтобы начать все сначала.

Два дня до бала. 

Дни 4 — 10.

Следующие семь дней превратились в сюрреалистичный, изматывающий марафон на грани безумия. Каждое утро Эмма просыпалась в своей постели 15-го числа, и ее первым побуждением было либо закричать от безысходности, либо запустить будильник в стену. Горло сжималось от знакомого спазма паники, а в висках стучало: «Снова. Опять. Бесконечно».

Но каждый раз ее останавливало одно: сообщение от Клауса, приходившее ровно в 9:00. Оно было до безобразия лаконичным: «Жду у дома. Не опаздывай». Эти слова стали якорем в бушующем море абсурда. Доказательством, что она не одна свела себя с ума в этой ловушке.

Их странный, вынужденный альянс окреп, отточился до автоматизма. Они стали единой машиной по поиску информации, эффективной и молчаливой, несмотря на постоянное, фоновое взаимное раздражение. Дни проходили в монотонном ритуале: она выходила к его машине, они ехали в тот злополучный особняк — бывшее чье-то имение, а ныне заброшенная собственность (Эмма почти не сомневалась, что бумаги на него до сих пор хранились где-то у Кола), спускались в пыльный, пахнущий плесенью и временем подвал, заваленный полками, и часами перебирали древние фолианты, обмениваясь редкими, колкими, почти ритуальными замечаниями.

Эмма с отвращением кривилась, замечая, как он пьет кровь прямо из пакетов, привезенных с собой, или как по пути ловит какую-нибудь невезучую жертву и иссушает ее за пару секунд, отбрасывая бездыханное тело в кусты.

— Что? — как-то раз спросил Клаус, поймав ее гневный, осуждающий взгляд. В его глазах читалось не раскаяние, а скорее любопытство к источнику ее брезгливости. — Она все равно завтра оживет.

И Эмма, скрепя сердце, была вынуждена согласиться. Хоть один скверный, циничный плюс в этой проклятой петле.

По дороге к пункту назначения они заезжали в «Мистик Гриль». Эмма заказывала завтрак, обед и огромный термос черного кофе. Ведь, несмотря на временную петлю, в которой они застряли, ее тело оставалось человеческим — оно требовало пищи, уставало, нуждалось во сне. Сколько бы она ни съела, что бы ни выпила, ее физическое состояние безжалостно обнулялось к следующему «дню». Это было извращенной формой бессмертия — бессмертия голода и усталости.

— Я сдаюсь! — не выдержала она на десятый день, швырнув тяжелый фолиант на пол с таким грохотом, что с соседней полки посыпалась пыль. Без малейшего зазрения совести она начала по нему топтаться, с наслаждением ощущая, как хрустит под ботинком переплет (Крик автора: Ааааааааа!!!) . Завтра он все равно будет лежать здесь, как новенький. — Концерт окончен! Публика может расходиться!

— А я думал, что у тебя, как у «безумной ученой», должно быть чуть больше терпения, — усмехнулся Клаус, даже не отрываясь от своей книги. Его спокойствие действовало на нервы хуже, чем прямой вызов.

— Ха, ха. Очень смешно. Я совсем не гуманитарий, если ты еще не понял, — она с силой провела рукой по лицу, смазывая пыль и усталость. — И ОТКУДА МЫ ВООБЩЕ ЗНАЕМ, В ПРАВИЛЬНОМ ЛИ МЕСТЕ ИЩЕМ? Может, наша проблема появилась не магическим, а научным путем? Этот феномен — он скорее из разряда фантастики, а не мистики! Нарушение пространственно-временного континуума, червоточина, эксперимент!

— Еще скажи, что НЛО существуют, — фыркнул Клаус, наконец-то опуская книгу.

— А почему нет? — возмутилась Эмма, ее глаза загорелись азартом отчаяния. — Ты вообще видел космос? Какой смысл во всей этой бесконечности, если там никого нет? Это же статистически невозможно!

Клаус медленно поднял книгу, прикрывая ею свое лицо от ее гневного, горящего взгляда. Умора. Эта девчонка сейчас всерьез спорит с тысячелетним гибридом о существовании инопланетян. Умереть не встать.

— Ты не думаешь, что я за тысячу лет хоть раз заметил бы существование иноземной жизни? — искренне, почти по-детски удивился он, выглядывая из-за корешка.

— Да тебя эту тысячу лет никто не интересовал, кроме себя любимого, — парировала Эмма, скрестив руки на груди. Ее мысли неслись вскачь, выплескиваясь наружу. — Думаю, не заметил бы, даже если бы зеленый человечек прошел у тебя прямо перед носом. А точнее, серый, но кто углубляется в детали, да?

— Ладно, я понял, нам надо расслабиться, — ухмыльнулся Клаус, с холодной решимостью откладывая книгу в сторону. — Все равно у нас вечность впереди. Если мы прогуляем недельку, ничего не случится.

Под недоуменный взгляд Гилберт он лениво поднялся и направился в дальний угол подвала, к потайной дубовой дверце в стене, которую заметил еще в первый день.

— У нас есть бесконечный запас дорогого выдержанного алкоголя, милая, — торжествующе произнес он, доставая покрытую паутиной и пылью, но явно очень дорогую бутылку бордо. За ней последовали ещё одна бутылка вина и что-то покрепче.

Он ловко вытащил пробку зубами, вытер горлышко рукавом своей куртки и сделал первый длинный глоток. Затем с тем же небрежным видом протянул бутылку Эмме. Стаканов у них, разумеется, не было.

Эмма сначала скривилась, мысленно представив все бактерии, которые не умрут, потому что завтра все обнулится... и с решительным видом приняла бутылку.

Через два часа и шесть опустошенных бутылок спустя Эмма лежала на холодном каменном полу в позе морской звезды, бессвязно напевая какую-то мелодию из научно-фантастического сериала, разбавляя ее какой-то невнятной речью. Клаус, прислонившись к полке, с легким удивлением и придирчивой внимательностью рассматривал ее раскрасневшиеся щеки и сверкающие лихорадочным блеском глаза. В таком состоянии она становилась еще безумнее и говорливее. Казалось, она выпалила все, что знала о пространственно-временных аномалиях, теориях струн и парадоксах времени — голова шла кругом. Хотя половину он просто не понимал, потому что она проглатывала слова, словно боялась не успеть их сказать.

Клаус мягко опустился на пол рядом с ней, отрывая ее восторженный взгляд от узоров на потолке.

— О, Клаус! — удивленно произнесла она, фокусируя на нем расплывчатый взгляд. — А ты что забыл на моей лекции, гибрид-недоросток? Лекция окончена, ставлю тебе автомат.

Клаус лишь усмехнулся, чувствуя, как тепло вина разливается по жилам. Еще неделю назад он бы свернул ей шею за такие слова. Сейчас же он ощущал лишь легкое, почти привычное раздражение, смешанное с чем-то отдаленно похожим на скучающую привязанность. Она была как надоедливая, ядовитая моль, летающая вокруг лампы, которую почему-то уже и жаль прихлопнуть.

— Почему ты меня так сильно ненавидишь? — вопрос вырвался у него неожиданно, резко, когда он поймал ее мутный, ничего не понимающий взгляд. Слова сорвались сами собой, подстегнутые алкоголем и этой сюрреалистичной близостью.

В отличие от ненависти других — громкой, яростной, но предсказуемой, как у Стефана или даже Елены — ненависть Эммы была иной. Более тихой, но куда более ощутимой. Она была пронизана безжалостной ясностью, не оставляющей места ни для сомнений, ни для пощады. Она не кричала о ней. Она ею дышала. Каждым своим взглядом, каждым жестом, каждой насмешкой. Казалось, сама Вселенная решила, что они изначально, по своей сути, должны быть врагами.

И что сводило его с ума больше всего — Гилберт, в отличие от Стефана, чью жизнь он, по его же словам, разрушил, не пыталась его убить. Возможно, мечтала об этом. Говорила об этом с наслаждением. Но никогда — ни разу — не присоединялась к другим в попытках избавиться от него. Как будто это было ниже ее собственного достоинства. Как будто его уничтожение было слишком простым выходом, недостойным ее усилий.

— Глупый вопрос, Клаус, — внезапно очень осмысленным, протрезвевшим голосом произнесла Эмма. Дымка алкоголя будто на мгновение рассеялась. — Ты пытался принести меня в жертву, помнишь? Обратить в вампира, а потом проткнуть сердце колом. Помнишь?

— Но я ведь тебя не убил, — парировал он с привычной ухмылкой, хотя в его глазах промелькнуло что-то сложное. — В конечном счете. Это должно хоть что-то значить.

— Это ничего не значит! — ее голос сорвался на резкую, визгливую ноту. Она приподнялась на локте, и ее глаза, налитые кровью и яростью, впились в него. — Ты унизил меня. Ты растоптал мое достоинство. Ты заставил меня чувствовать себя беспомощной, слабой, ничтожной. И каждый раз, когда я тебя вижу, во мне вспыхивает это чувство. Эта ярость, что я должна не просто доказать миру, что я на что-то способна, а поставить всех на колени, сделав это. Ты — живое напоминание о том, что из меня хотели сделать добычу.

Клаус замер. Он не знал, что ответить. Ее слова, ее боль, ее ярость — они были до боли, до жути знакомы. Отголоском его собственных, древних, как сам мир, обид. Когда-то, давным-давно, и он мечтал о том же — доказать, заставить преклониться, заставить увидеть. Да что греха таить, он и сейчас об этом мечтал. И впервые за тысячу лет он увидел в другом человеке не просто досадную помеху или развлечение, а свое собственное, искаженное зеркало.

— Хотя кое-что приятное в той ситуации все же было, — ядовитая, кривая ухмылка тронула ее губы. Она снова откинулась на пол. — Когда я плюнула тебе в лицо. Это было чертовски приятно.

По лицу Клауса скользнула темная тень. Да, он помнил. Помнил с поразительной, обжигающей ясностью. Эта молодая выскочка, эта букашка в его долгой жизни, даже не вампир, а всего лишь хрупкий смертный человек, осмелилась плюнуть ему в лицо. Ему, гибриду, существу, перед которым трепетали даже вампиры. Он сжал бутылку в руке так, что стекло затрещало, сдерживая порыв разбить ее о стену, а обломки вогнать ей в горло. Возможно, именно эта дикая, безумная дерзость, этот огонь презрения в ее глазах и заставили его в последний момент передумать. Ему было, в сущности, все равно, кого убить — ее или Дженну, главное, чтобы это был кто-то близкий двойнику. Но он просчитался, выбрав ее. Эта девчонка инстинктивно знала, как дотянуться до него, как вывести из себя даже его.

И с тех пор она действовала ему на нервы. Сдружилась с Ребеккой, сестрой, которую он всегда считал своей. И полностью, тотально игнорировала его. Ее ненависть была настолько плотной, настолько осязаемой, что он постоянно задавался вопросом: почему же она ничего не делает? Она просто жила, демонстративно не замечая его, и это сводило его с ума сильнее любых попыток убийства. Каждым жестом, каждым ядовитым словом, которым он пытался ее задеть, он бессознательно пытался пробить эту стену, вызвать хоть какую-то реакцию, доказать себе, что тот день его «слабости», когда он почему-то решил оставить ее в живых, не был ошибкой.

Хотя, если подумать... это как раз и было к лучшему. Если бы они застряли в дне прямо перед снятием проклятия... Клаус, без сомнения, сошел бы с ума еще быстрее. Гораздо быстрее.

Два дня до бала. 

Дни 11 — 15.

Клаус поймал Эмму, когда она выходила из дома с сумкой в руках. Но не с простой сумкой, а с пляжной, ярко-желтой, словно насмешкой над всей их ситуацией. Как будто эта девушка не нашла ничего лучше, чем во времена их проклятой временной петли устроить себе отпуск на пляже.

— И куда это ты собралась? — нахмурился Клаус, перехватывая ее у ее же машины, когда она демонстративно прошла мимо, делая вид, что не замечает его.

После их пьянки и ежедневных бесполезных поисков, нервы Эммы были натянуты до предела. Ее мозг, эта сложная сеть нейронов и синапсов, подавал сигналы бедствия — он не был машиной для бесконечного перемалывания одних и тех же событий, он требовал передышки, угрожая свести с ума самого их владельца.

— Я хочу отдохнуть, — просто ответила Эмма, останавливаясь скорее из принципа. Ведь как ни крути, а они были невольными партнерами по этому адскому карнавалу. — Решила немного поплавать. Еду на пляж к реке. Сегодня ты можешь заниматься своими делами. Пригласи наконец Кэролайн на свидание, а? — бросила она ему через плечо, уже направляясь в нужную ей сторону.

Клаус тяжело вздохнул. Постоянные попытки то Кола, то Ребекки, а теперь и этой наглой особы как-то свести его с Форбс сводили его с ума. Вернее, не свести — Кол и Ребекка в своей родственной издевательской манере просто тыкали его носом в его же интерес, а Эмма... Эмма вбрасывала это мимоходом, словно констатируя погоду, лишь бы поскорее от него отвязаться.

— Я с тобой, — принял решение Клаус, его голос не оставлял пространства для возражений.

— Что? — Эмма обернулась, ее лицо исказила гримаса раздражения. — Ты что, боишься, что я утону и день начнется заново? Какой кошмар, придется тебе еще раз перечитать те же пять страниц!

— С тобой никогда точно не знаешь, — ухмыльнулся Клаус, уже открывая дверь пассажира и подталкивая ее к водительскому месту. — Поехали.

Когда они добрались до места, Эмма, не говоря ни слова, выскочила из машины, на ходу сбрасывая туфли. Как ни странно, на уединенном пляже никого не было. Хотя Эмма и Клаус уже хорошо это знали — этот день был их личным, застрявшим театром двух актеров.

Эмма опустила на горячий песок сумку и, не сбавляя темпа, на ходу сдернула с себя майку и шорты, оставаясь в одном лишь черном кружевном белье, которое больше походило на микро-бикини.

До Клауса наконец дошло: Эмма собиралась купаться без посторонних глаз и потому не взяла купальник. И вот он, тысячелетний гибрид, потащился за ней, чтобы просто пялиться на нее с берега. Но, судя по её абсолютно расслабленному виду, её это ничуть не смущало. Её тело, как и всё остальное в этом мире, было для неё лишь инструментом для изучения, а не поводом для стыда.

Она медленно вошла в воду, с наслаждением чувствуя, как прохлада окутывает кожу, смывая пыль подвала и тяжесть безысходности. Дойдя до середины реки, она нырнула туда с головой, исчезнув в темной воде.

Какой-то странный, почти рефлекторный импульс заставил Клауса подойти поближе к кромке воды, снимая дорогие ботинки. То ли он не хотел стоять как дурак в отдалении и наблюдать, то ли... А просто что? Второго варианта у него не было. Он просто стоял и ждал.

Эмма вынырнула с тихим вздохом облегчения, откинув мокрые волосы с лица. Увидев его на берегу, она стала подплывать ближе. Когда вода дошла ей до груди, девушка сделала пару шагов вперед и замерла, бросая ему вызывающий взгляд. Клаус лишь приподнял бровь в немом вопросе, полном надменного любопытства.

А потом... потом Эмма, не раздумывая, с силой ударила ладонью по воде, обрушив на него ледяную волну с головы до пят.

Клаус остолбенел, пораженный внезапностью атаки. Ледяные потоки хлынули на него, смывая напускное спокойствие. Его идеально уложенные волосы плашмя прилипли ко лбу, а дорогая рубашка, мгновенно промокнув, тяжело обвисла. Его взгляд, еще секунду назад полный скучающего превосходства, теперь метал молнии.

— Ты... — прошипел гибрид, и его низкий голос зазвенел стальной яростью.

Но Эмма лишь вызывающе приподняла бровь, точь-в-точь как он минуту назад.

— Если ты пришел сюда, чтобы стоять у берега как садовая скульптура, то можешь валить обратно. Ты мне все настроение портишь, — спокойно, почти лениво ответила она и развернулась, чтобы снова уйти на глубину.

Вот только теперь Клаус не планировал так просто уходить, не заставив ее заплатить по счетам. Он утопит эту язвительную, безумную девчонку в этой реке и даже глазом не моргнет. Благо, завтра она снова откроет глаза в своей постели.

Яростным рывком он сорвал с себя мокрую рубашку, швырнув её на влажный песок. На долю секунды обнажился мощный торс, и у плеча мелькнула татуировка — перо и стая птиц. Он закатал штаны и, не теряя ни секунды, большими шагами двинулся в воду, приближаясь к Эмме с видом мстительного божества, которое решило преподать урок.

Пора ей показать, что бывает с теми, кто смеет злить первородного гибрида. (Жаль, рейтинг не позволяет показать, что он с ней вытворял😏.)

Два дня до бала.

Дни 16 — 20.

За двадцать дней, проведенных в вынужденном симбиозе, они досконально изучили язык тела друг друга. Это был странный, интимный танец двух чужих людей, отточенный до автоматизма бесконечными повторами. Резкий, сдавленный вздох Эммы, больше похожий на шипение, означал, что она наткнулась на очередной бесполезный текст, который мог привести к чему-то стоящему. Нервное, быстрое постукивание подушечками пальцев Клауса по старому дереву стола — верный признак закипающего нетерпения и готовности вот-вот сжечь всю эту проклятую библиотеку к чертям собачьим.

Они спорили до хрипоты о тонкостях перевода с древне-латинского, яростно дискутировали об интерпретации ритуальных символов, и просто препирались на отвлеченные темы — чтобы хоть как-то разорвать удушающую петлю монотонности и не сойти с ума окончательно.

— Достало! — крикнула Эмма, и ее голос, сорвавшийся от бессилия, прозвучал особенно громко в пыльной тишине подвала.

В тот же миг стоящая на краю стола пустая бутылка из-под вина с оглушительным грохотом разбилась, словно по ней ударили невидимым молотком. Стеклянные осколки брызнули во все стороны, звеняще рассыпаясь по каменному полу.

Эмма испуганно отшатнулась, сердце бешено заколотилось где-то в горле. Клаус же не дрогнул. Он лишь медленно, с преувеличенным интересом приподнял бровь, его взгляд скользнул с осколков на ее перекошенное ужасом и изумлением лицо.

Этот странный феномен не проявлял себя с того самого дня в доме Бонни, когда в приступе ярости она разбила все, что могла. И Эмма до сих пор не понимала, чем он вообще вызывается. Это было пугающе и непредсказуемо.

Клаус неспешно отложил книгу, которую листал, и откинулся на стуле, приняв позу снисходительного наблюдателя. Его стул противно заскрипел.

— Кажется, я начинаю понимать, — произнес он, и в его голосе звенела насмешливая нотка. — Твоя чрезмерная, неконтролируемая эмоциональность вызывает такую... взрывную реакцию окружающего пространства. Очень по-девичьи, надо сказать.

— Да? Спасибо, кэп, а я не заметила! — ядовито парировала Эмма, чувствуя, как волна нового раздражения накатывает на нее, смывая первоначальный испуг. Она снова всплеснула руками в гневе.

БАМ!

Еще одна бутылка, стоявшая на полке в трех метрах от нее, взорвалась, осыпав пол осколками темного стекла.

Эмма застыла с широко раскрытыми глазами, глядя на последствия своего жеста. Клаус свистнул, впечатлено.

— Мне теперь тебя называть «ведьмочкой»? — игриво, с притворным любопытством поинтересовался гибрид, подпирая подбородок рукой.

— Можно на «вы» и шепотом, — таким же насмешливо-сладким тоном ответила Эмма, но ее взгляд был прикован к осколкам. Она не сводила с них глаз, как загипнотизированная.

Клаус тихо усмехнулся, наблюдая за ней. Похоже, на сегодня любые поиски были окончены, ведь сейчас происходило нечто куда более интересное.

Эмма медленно подняла руки, внимательно разглядывая их, словно видела впервые. Пальцы слегка дрожали. Затем, приподняв ладони на уровень груди, она сконцентрировала весь свой гнев, все накопленное за эти дни разочарование и ярость на одной-единственной бутылке, одиноко стоявшей в дальнем углу на тумбочке. Она просто захотела, чтобы эта бутылка перестала существовать.

ДЗИИИИНЬ!

Оглушительный хлопок, звон осколков — а затем тишина. Она невидящим взглядом смотрела на свои руки. Это было не просто «разбитое стекло». Это был полный контроль.

— Кажется, я знаю, как этим управлять, — тихо, почти шепотом прошептала Эмма. Осознание накатило на нее холодной волной. Она больше не была просто одним из людей, живущих среди сверхъестественного населения Мистик Фоллс. Теперь она и сама была самым что ни на есть странным, необъяснимым сверхъестественным феноменом. Проклятием в квадрате.

На лице Клауса расплылась широкая, волчья ухмылка. В глазах вспыхнул огонь охотника, знакомый по тысячелетней истории — огонь азарта, предвещающий самую ценную добычу. Они наткнулись на нечто, по своей загадочности и силе не уступающее самой временной петле. И это «нечто» сидело прямо перед ним, с ужасом и восхищением глядя на свои руки.

Он медленно поднялся со стула, его движения были плавными, почти хищными. Он подошел к ней, не сводя с нее глаз, словно боялся спугнуть.

— Покажи еще раз, — его голос звучал низко, почти гипнотически. — Сконцентрируйся. Не на гневе. На силе. На контроле.

Эмма сглотнула. Его близость, его внимание, сфокусированное на ней целиком, было одновременно пугающим и пьянящим. Она снова подняла руку, на этот раз выбрав мишенью толстую книжку на полке.

Она закрыла глаза, отбросив ярость. Вместо этого она представила себе невидимый луч энергии, исходящий из ее ладони, сконцентрированный и острый, как игла. Она не махнула рукой, а просто... мысленно толкнула.

Книга с глухим стуком слетела с полки и покатилась по полу.

Она открыла глаза. Не было взрыва. Не было осколков. Был лишь чистый, точный результат.

— Да, — прошептал Клаус, и в его голосе прозвучало неподдельное восхищение. — Именно так.

Он стоял так близко, что она чувствовала исходящий от него запах. Его взгляд был пристальным, изучающим, но теперь в нем читалось не только любопытство, но и нечто похожее на уважение.

— Петля... твои способности... — он задумчиво провел рукой по воздуху. — Все это связано. Должно быть связано. Ты меняешься внутри нее. Приспосабливаешься.

— Или петля реагирует на меня, — тихо сказала Эмма, все еще глядя на свою руку. — Как на раздражитель. Или... как на ключ.

Они смотрели друг на друга в пыльном полумраке подвала, и воздух снова затрепетал между ними, но на этот раз не от ярости, а от осознания новой, еще более сложной загадки, в центре которой они оказались.

Два дня до бала. 

 Дни 21 — 25.

Дальнейшие пять дней прошли не в поисках ответов о петле, а в интенсивных, почти маниакальных тренировках Эммы. Они превратили заброшенный участок леса за особым домом в полигон. Мишени менялись: от бутылок и арбузов до крепких дубовых сучьев и даже валунов. Клаус и Эмма экспериментальным путем пришли к выводу, что она могла разнести почти все на атомы, буквально на мелкие детали, силой одной лишь ярости, сфокусированной в невидимый снаряд.

Аккуратные, идеально круглые дыры в самой сердцевине арбузов наводили Эмму на мысль, от которой кровь стыла в жилах: а что, если она так сделает с головой гибрида? Умрет ли он окончательно, или его ускоренная регенерация справится? Сможет ли петля перезапуститься, если он будет мертв? Кажется, эта мысль буквально прочиталась у нее на лбу, судя по тому, как Клаус остановился и уставился на нее тяжелым, изучающим взглядом, полным не предупреждения, а скорее... любопытства. Он, казалось, и сам задавался тем же вопросом.

Сейчас Эмма стояла в двадцати метрах от цели, пытаясь с еще большего расстояния попасть по очередному арбузу. Пока что по арбузу.

Брови были сдвинуты от концентрации, на губе виднелись следы зубов.

— Медленнее, — тихо прошептал Клаус. Он стоял к ней настолько близко, что его грудь почти касалась ее спины, а шепот был слышен так ясно, будто он звучал прямо у нее в голове. Его дыхание обжигало ухо. — Не заставляй силу рваться наружу. Направь ее. Сожми в кулак, а потом разожми.

— Еще раз ты будешь дышать мне в ухо, и я взорву твою голову! На месте! — не выдержала Эмма, сбиваясь с концентрации. Эта вынужденная, странная близость с Клаусом сводила ее с ума. Да, прошло уже двадцать пять дней их совместного существования в этом аду, но это... это было слишком. Слишком интимно. Слишком провокационно.

— Ты уже третий раз это говоришь, — ничуть не испугавшись, парировал Клаус. Его голос звучал расслабленно, почти томно. Он явно получал от этого извращённое удовольствие.

— На этот раз я серьезно, — сквозь зубы прошипела она, чувствуя, как знакомый огонь ярости закипает в груди. — Тогда мы наконец-то проверим, перезапустится ли день после твоей смерти. Научный эксперимент.

Клаус провокационно сделал шаг назад, давая ей пространство. Эмма тяжело вдохнула, снова пытаясь сконцентрироваться на арбузе. Она собрала всю свою злость, все раздражение, всю безнадежность, сжала это в тугой, раскаленный шар в груди и уже занесла руку для финального толчка...

В этот момент Клаус резко, почти молниеносно коснулся ее плеча.

Эмма вздрогнула так, будто ее ударило током. Ее концентрация испарилась. Сила, прицеленная в арбуз, рванула не туда и с оглушительным, похожим на выстрел грохотом угодила в мощную сосну метров в десяти от них. Дерево с треском расщепилось надвое и рухнуло, поднимая тучи хвои и земли.

Повисла гнетущая, оглушенная тишина, нарушаемая лишь треском ломавшихся ветвей.

— Ты... — зло прошипела Эмма, медленно поворачиваясь к Клаусу. Ее глаза пылали чистейшим, неразбавленным убийственным намерением. Она была готова влепить ему не подзатыльник, а врезать по-настоящему.

Только гибрид в этот раз даже не думал сопротивляться или уворачиваться. Он стоял с тем же надменным, любопытствующим выражением лица.

Эмма ударила его кулаком по плечу. Потом по второму, отчаянно, бессильно, будто пытаясь пробить бетонную стену.

— Думаю, на сегодня хватит твоего... домогательства, — ухмыльнулся он, ловко перехватывая ее запястье после третьего удара. Его пальцы обхватили ее руку как стальные тиски.

Эмма вырвала руку, отступила на шаг, прищурилась... и арбуз, все еще мирно лежавший в двадцати метрах за его спиной, с сочным, влажным хрустом взорвался, разлетаясь на куски и расплескивая свою красную мякоть во все стороны, как праздничный салют.

Клаус и Эмма замерли на месте, стоя рядом, оба увешанные клочьями арбузной мякоти. Сок медленно стекал по щеке Эммы, с висков Клауса, пачкал его черную футболку.

— Упс, — без тени сожаления произнесла Эмма, нахмурившись и чувствуя, как липкая сладость сползает с ее кожи ниже. — Кажется, я перестаралась.

Клаус, не сводя с нее глаз, медленно поднес палец к ее виску, собрал с него кусочек мякоти и засунул его в рот, небрежно прожевывая.

— Кажется, я знаю, что вызывает у тебя еще более бурную реакцию, чем мои советы, — с самодовольной ухмылкой произнес он, его взгляд скользнул по ее перепачканному соком лицу, по сжатым кулакам, по гневно блестящим глазам. Он видел, как по ее шее пробежала краска, и это было не только от ярости.

И это знание, это наглое, всеведущее выражение его лица вызвало в Эмме новую, ещё более яростную волну раздражения, смешанную с чем-то, в чём она себе категорически отказывалась признаваться.

Два дня до бала. 

Дни 26 — 30.

Однажды, на двадцать седьмой день их совместных поисков, которые они теперь чередовали со странными, почти провокационными днями "отдыха" (больше похожими на продолжение войны другими средствами), Эмма, измученная умственно и физически, уснула прямо на стопке древних, пахнущих пылью, книг. Ее голова лежала на раскрытом фолианте, а пальцы все еще судорожно сжимали край страницы, будто даже во сне она пыталась вырвать у мира ответ.

Клаус наблюдал за ней несколько долгих минут, его взгляд, обычно острый и оценивающий, теперь был лишен привычной насмешки. Он видел, как её лицо, чаще всего искажённое гримасой раздражения, вечного недовольства или язвительной усмешки, наконец-то полностью расслабилось. Мышцы вокруг рта и глаз разгладились, дыхание стало ровным и глубоким. В этот момент она выглядела не просто спокойной. Она выглядела... беззащитной. Хрупкой. И от этого — по-новому, непривычно прекрасной. Клаус невольно залюбовался, застыв на месте.

Он привык к ее гневному, испепеляющему взгляду, всегда направленному на него. Это был его привычный фон, его развлечение, его вызов. Но сейчас, лишенная своей брони из сарказма и злости, она была перед ним совсем другой — настоящей. Той, кем была, когда оставалась наедине с собой, когда думала, что ее никто не видит.

Эмма чихнула во сне, съежилась и попыталась обнять себя руками, бессознательно пытаясь согреться. Клаус нахмурился, его брови сдвинулись. Он оглядел помещение — холодный, пыльный, продуваемый сквозняками подвал. Он не был создан для сна. Но видимо, несмотря на обнуленное состояние организма в начале каждого дня, эта проклятая петля оказывала на нее куда большее влияние. Ее человеческая психика, ее мозг, работавший все это время на износ, не успевал восстановиться эмоционально. Каждый день обрывался в полночь, не давая ей нормально перезагрузиться, оставляя за собой шлейф накопленной усталости.

И вдруг Клаус застыл, осознав ход своих собственных мыслей.

Почему он вдруг начал... переживать за Эмму Гилберт? За ту самую выскочку, что сводила его с ума, что плюнула ему в лицо, что не умела пить, которая смущалась, если... Стоп.

Он резко тряхнул головой, словно отгоняя навязчивую муху, и снова вгляделся в спящую девушку, уже пытаясь найти в ней знакомые раздражающие черты. Но их не было. Было лишь изможденное, бледное лицо и темные круги под глазами, проступавшие даже в тусклом свете.

Клаус не стал ее будить. Вместо этого, с почти нехарактерной для него осторожностью, он снял свою тяжелую кожаную куртку и накинул ее ей на плечи, стараясь не задеть и не разбудить. Ткань укрыла ее, сохраняя скудное тепло. Затем он так же тихо вернулся к своему стулу и снова взял в руки книгу, но буквы перед глазами расплывались, не складываясь в слова. Его внимание снова и снова возвращалось к спящей фигуре.

Через пару часов Эмма проснулась от скрипа его стула. Она потянулась, и вдруг замерла, ощутив на плечах незнакомую тяжесть и текстуру кожи. Её нос уловил знакомый, сложный коктейль запахов — дорогой табак, старинная бумага, дубление кожи и что-то ещё, неуловимо его, что заставляло сердце на мгновение сжаться странным, тревожным импульсом. Она сбросила куртку и разглядела ее — да, это была куртка Клауса. Ее глаза, еще мутные от сна, расширились от изумления. Она быстро посмотрела на него — он делал вид, что погружен в чтение.

Но, вопреки всем ожиданиям, Эмма ничего не сказала. Ни язвительного «спасибо», ни едкого «почему», ни даже насмешливого комментария. Она просто молча, избегая смотреть на него, аккуратно, почти нежно, сложила куртку и положила ее на соседний стул. Затем потянулась за следующей книгой, делая вид, что абсолютно ничего не произошло.

Но в тот день она не бросила в него ни единого колкого замечания. Ни одной насмешки. Она просто молча работала, а где-то глубоко внутри, под грудой раздражения, отрицания и привычной вражды, копошилось колючее, непонятное и тревожное чувство, которое она отчаянно пыталась игнорировать, зарываясь глубже в пыльные страницы. Воздух между ними был наполнен невысказанным вопросом и странным, новым видом перемирия.

Два дня до бала.

Дни 31 — 35.

Эмма вылетела на улицу со скоростью, сравнимой разве что со вспышкой света, ее лицо было искажено гримасой чистейшей, неконтролируемой ярости. Она налетела на ожидавшего её у машины Клауса, словно ураган, полный ярости взбешённой кошки, готовой разорвать его на куски голыми руками.

— Ты знаешь, что Стефан хотел сбросить Елену с моста?! — её пальцы, словно клешни, впились в его предплечья, а голос, сорвавшись на шёпот, зазвенел истеричной визгливостью.

Гилберт, движимая любопытством и легкой усталостью от бесконечных поисков, решила основательно отвлечься и залезть в дневник Елены, пока была возможность. Да, это низко. Да, это грубо. Но она не пыталась вынести все ее секреты на публику. Она просто отчаянно хотела понять, что же заставляет ее сестру так слепо, так фанатично держаться за Стефана. Потому что Эмма так не смогла бы. Она слишком ценила себя, свое достоинство, чтобы унижаться и прощать подобное вампиру, который игнорирует ее существование.

А узнав, что Сальваторе-младший не просто игнорировал, а пытался еще и сбросить Елену с моста, и после этого она его... простила... Что, простите? Какого черта?!

— А я думал, ты уже давно знаешь об этом маленьком семейном скелете в шкафу, — с легкой, язвительной ухмылкой произнес Клаус, и это стало последней каплей.

Эмма резко замахнулась, чтобы врезать ему по лицу, но кулак замер в сантиметре от скулы. Клаус даже бровью не повёл. Он привык к её почти ритуальным попыткам прикоснуться к нему — пусть и таким грубым способом.

Казалось бы, Первородный гибрид, существо, перед которым трепетали вампиры, гибриды и оборотни, позволяет себя бить. Но в этом было нечто большее, чем просто позволение. Когда он с каменным, ледяным безразличием принимал её удары (особенно по плечу, её излюбленной мишени), это выводило её из себя сильнее любого крика. И это его забавляло.

Сначала в нём клокотало жгучее, убийственное раздражение. Она посмела поднять на него руку? Но потом... всё как-то сошлось на нет. Стало частью их странного, токсичного танца.

Клаус, к своему удивлению, перестал пытаться причинить ей реальный вред. Первый укус не в счёт. Попытка утопления? Она и так отыгралась на нём насмешками. Но её смех — громкий и настоящий, звучавший даже в ярости — был вызовом, на который он так и не ответил. Не смог. Или не захотел. Так или иначе, это осталось между ними неразрешённой тайной.

— Успокоилась? — провокационно спросил Клаус, медленно отводя ее кулак, который все еще замер в воздухе.

— Нет, — выдохнула она, опуская руку. — Я просто приняла: ты ни в чем не виноват. Стефан сделал этот выбор сам. А моя дура-сестра его простила. Вот же идиотка, — пренебрежительно закатила глаза Эмма, но в ее голосе звучала усталая горечь, а не злорадство.

— Так может, выместишь на нем свою злость? — с улыбкой дьявола, заманивающего в свои сети, спросил Клаус. Идея была слишком соблазнительной.

— Ты предлагаешь мне проверить на нем мои силы? — с внезапным, почти научным интересом переспросила Гилберт, ее гнев мгновенно сменился холодным любопытством.

— Почему бы и нет? — продолжал шептать Клаус, и его голос был сладок, как яд. — Все равно завтра драгоценный возлюбленный твоей сестры снова оживет.

Увидеть, как Эмма избавляется от Стефана, пусть и на один день... Зрелище, должно быть, интригующее.

— Ты прав. А почему нет?

Совершенное «злодеяние» обернулось тошнотворной пустотой. Лучше бы она не пробовала — честное слово. Идеально круглая, аккуратная дыра в груди Стефана до сих пор стояла у нее перед глазами, а вместе с ней — как он беззвучно, с выражением абсолютного шока на лице, рухнул на пол своей гостиной. Эмме стало дурно.

«Отвела душу, называется. В следующий раз сто раз подумаю, прежде чем слушать Клауса», — пронеслось у нее в голове.

Они стояли на мосту Викери, наблюдая, как в который раз садится всё то же солнце. Завтра Стефан будет жив, а её сегодняшнее убийство смоется, словно его и не было. Совесть была чиста, но на душе оставался густой, чёрный осадок.

— Знаешь, это могло бы быть и хуже, — неожиданно, нарушая тишину, сказала Эмма, глядя на багровый, бесконечно повторяющийся горизонт.

— Ты окончательно сошла с ума? Уже? — Клаус не повернул головы, продолжая смотреть вперед.

— Могло быть дождливо. Или мы могли застрять в день, когда у меня менструация. А так... симпатичный закат. И ты не такой противный, как в первый день, — она бросила это небрежно, как нечто само собой разумеющееся.

Клаус лишь фыркнул, но уголки его губ предательски дрогнули, выдавая скрытую усмешку.

— Еще более злую и истеричную версию тебя я бы точно не вынес, — с ухмылкой прокомментировал он.

Эмма толкнула его плечом, едва ли задев. Это не была попытка причинить боль или выместить злость. Это было... поддразнивание. Легкий, почти дружеский толчок. Ведь несмотря ни на что, тридцать пять дней жизни вдвоем в аду сделали свое дело. Теперь Эмма относилась к Клаусу... терпимее.

«Терпимее?» — мысленно усмехнулась она сама над собой.

Эмма невольно закрыла глаза, подставив лицо прохладному вечернему ветру, сносящему с нее пыль дня и тяжесть странного поступка. Клаус повернул голову и снова, как тогда в подземной библиотеке, не смог отвести взгляд. В этот момент, с ее расслабленным, обращенным к небу лицом, с развевающимися на ветру волосами, она выглядела как что-то настолько... настоящее, что это, казалось, было достойно того, чтобы быть запечатленным в его памяти навечно. Не как трофей или угроза, а как момент. Просто момент. В самом сердце хаоса.

Ветер играл с ее волосами, и несколько прядей прилипли к ее губам. Она не стала их смахивать, просто стояла, вдыхая воздух, который пах рекой, соснами и... свободой. Иллюзорной, временной, но все же свободой от всего этого безумия.

— Знаешь, — его голос прозвучал тише, чем обычно, почти приглушенно, чтобы не спугнуть хрупкое спокойствие момента. — Иногда я забываю, что ты всего лишь человек.

Эмма открыла глаза, но не посмотрела на него, продолжая глядеть на уходящее за горизонт солнце.

— Спасибо, наверное, — парировала она, но без привычной колкости. — Иногда я и сама забываю. Особенно когда приходится разбираться с вами, бессмертными придурками.

Он усмехнулся, и в этот раз в его смехе не было насмешки.

— Мы оба застряли здесь. В этом... — он сделал неопределенный жест рукой, — бесконечном дне. Предлагаю прекратить наши взаимные провокации. Хотя бы на время.

— И что предложишь вместо этого? — наконец повернулась она к нему, и в ее глазах читалось любопытство, смешанное с усталой осторожностью. — Играть в шашки? Рассказывать анекдоты? Делиться историями из нашего бурного прошлого?

— Мы могли бы... сотрудничать, — произнес он это слово так, будто оно было ему незнакомым, чуждым. — По-настоящему. Без подколов и скрытых угроз. Твой ум и мои... ресурсы. Вместе мы могли бы найти выход быстрее.

Эмма изучающе смотрела на него, пытаясь найти подвох в его словах, в его неожиданно серьезном выражении лица.

— Ты это серьезно? — наконец спросила она. — Или это новая изощренная форма пытки? Сначала дать надежду, а потом ее отнять?

— Временная петля — уже достаточно изощренная пытка для нас обоих, не находишь? — он поднял бровь. — Мне надоело просыпаться в один и тот же день. Даже мне. И я подозреваю, что тебе — тоже.

Она молчала, оценивая его. За эти недели она научилась читать малейшие оттенки в его голосе, выражения на его лице. Сейчас он говорил искренне. Насколько вообще может быть искренним Клаус Майклсон.

— Ладно, — наконец сдалась она, тяжело вздохнув. — Перемирие. До тех пор, пока мы не выберемся из этого ада. Но только деловое. Никаких телячьих нежностей.

— Никаких телячьих нежностей, — согласился он с легкой ухмылкой. — Только деловое партнерство двух... несчастных, застрявших во времени душ.

Он протянул руку, чтобы скрепить сделку рукопожатием. Эмма на секунду заколебалась, затем пожала ее. Его пальцы были удивительно нежными, а хватка — твердой, но не сокрушающей.

Они проснутся снова. Но на этот раз все будет иначе.

Два дня до бала.

Дни 36 — 40.

Эмма сидела за столиком в кафе, уткнувшись в экран ноутбука. Яркий свет монитора отбрасывал блики на ее сосредоточенное лицо. Благодаря помощи Клауса и своему живому, почти отчаянному желанию поскорее выбраться отсюда, они смогли перерыть весь тайник Кола, собрав обрывочные сведения о подобного рода аномалиях. В разных трактатах, книгах и фолиантах так или иначе мелькали строки о зацикленном времени, но ни в одном не было четкого ответа на вопрос «Как ее разорвать». Разобрав разрозненные факты, Эмма и Клаус по памяти записали все, что нашли, в ее потрепанный блокнот. И сейчас, с теми данными, что были у нее на руках, она искала информацию в интернете, надеясь на чудо. Мысль о том, что это не просто магическая аномалия, а нечто, что можно объяснить законами физики, не покидала ее. Вот только поиски оказались бесполезными. В интернете писали одно: надо «разорвать», «завершить» или «закончить» цикл тем или иным способом. Обычно это было связано с тем, что его запустило. Но ни Эмма, ни Клаус не знали, кто или что стояло за этой петлей.

Эмма все же прислушалась к словам Кола и, в отличие от Клауса, поспрашивала у других — помнят ли они что-нибудь. Ничего. Абсолютная тишина. Только Эмма и Клаус чувствовали эту петлю, которая уже сорок дней сводила их с ума.

Гилберт подняла ручку, неосознанно постукивая ею по переносице. Она часто делала так, когда глубоко думала. Манипуляции с предметами действительно помогали ей сосредоточиться.

Внезапно Клаус мягко, но уверенно перехватил ее руку с ручкой у самого лица, когда она чуть не ткнула ею себе в глаз.

Эмма вздрогнула и недоуменно нахмурилась, словно возвращаясь в реальность из глубин своих мыслей.

— Придумала что-нибудь, гений? — ухмыльнулся Клаус, отпуская ее руку. В его голосе звучала привычная насмешка, но без былой язвительности.

Эмма закатила глаза, театрально откидываясь на спинку стула. Да, они вроде как договорились не препираться друг с другом, но, господи, это было так сложно! Эмма просто не могла жить без язвительных комментариев, и она хорошо знала, что Клаус тоже.

— Ничего нового, если не считать, что в большинстве книг Кола пишут о «порочном круге возмездия» — петля, создаваемая сильной, неразрешенной эмоциональной связью между двумя душами, часто враждебной. Разрыв требовал либо искупления вины, либо... — она сделала паузу, скептически хмыкнув, — признания этой связи. Выглядит как полная чушь. Нам что, нужно обняться и признаться в вечной дружбе? Или спеть дуэтом под луной?

— Или просто переспать, как все это время настойчиво предлагает мой не в меру проницательный брат, — мрачно, почти машинально заметил Клаус, не глядя на нее. Его взгляд был устремлен в окно, на улицу, где жизнь текла своим чередом, не подозревая о заточении двух своих узников. Он не заметил, как Эмма слегка смутилась, ее щеки покрыл легкий румянец, и она быстро скрыла лицо за большой кружкой с остывшим кофе.

Еще месяц назад подобные слова Кола вызвали бы у нее лишь взрыв ярости, сравнимый по силе с вулканическим извержением. Но сейчас...

«Совсем уже рехнулась в этой петле», — раздраженно подумала Эмма, с силой ткнув пальцем в клавишу «F5» (обновить) на ноутбуке, как будто от этого мог появиться новый ответ. Она чувствовала, как между ними что-то изменилось — какая-то невидимая стена дала трещину, и сквозь нее пробивалось что-то новое, тревожное и совершенно непонятное. И это пугало ее куда больше, чем сама временная петля.

Эмма потерла переносицу, вводя новый поисковой запрос, полностью погрузившись в информацию на экране. Ее брови были сдвинуты, губы плотно сжаты, а взгляд горел тем самым одержимым огнем, который зажигался в ней, когда она сталкивалась с особенно сложной головоломкой.

Клаус медленно перевел на нее взгляд, оторвавшись от созерцания улицы. Он пристально всматривался в ее сосредоточенное лицо, в игру света и тени от экрана на ее чертах. В эти моменты, когда ее ум был полностью поглощен работой, с нее словно спадала вся броня — сарказм, колкости, вечная защитная стена. Оставалась лишь чистая, неотфильтрованная суть — пытливая, острая, одержимая жаждой знаний.

Он наблюдал, как она непроизвольно прикусывала нижнюю губу, как ее пальцы порхали над клавиатурой, то замирая, чтобы записать что-то в блокнот, то снова возвращаясь к клавишам.

В тишине кафе, нарушаемой лишь щелчками клавиш и далекими голосами, он ловил каждое ее микро-выражение. Легкое разочарование, когда поиск не давал результатов. Мимолетную искру надежды при появлении нового факта. Глубокую, почти физическую усталость, проступающую в моменты затишья.

Он видел, как много она отдавала этому. Как ее собственное «я» растворялось в поиске ответа, в попытке распутать этот клубок. И впервые за долгое время его собственное раздражение от безысходности их положения сменилось чем-то другим — странным, тихим уважением к ее упорству.

Он не произнес ни слова, не нарушил ее концентрацию. Он просто сидел и наблюдал, позволяя себе в этот миг просто быть свидетелем ее битвы с невидимым врагом. И в этой тишине, под аккомпанемент её труда, что-то между ними снова сдвинулось, стало на шаг глубже, чем простое перемирие.

Два дня до бала.

Дни 41 — 45.

Эмма шла по лесу, покачиваясь на неровной тропинке. Она сделала еще один глоток из бутылки, горьковатый вкус вина смешивался со вкусом безнадежности.

— Хао Хао Хао Хао Хаооо (песню из Сумерек включите), — она протянула эту бессмысленную мелодию, глядя на верхушки деревьев, сквозь которые пробивался лунный свет. — Как там Белла делала, чтобы вызвать видение Эдварда? Прыгнула со скалы? Может, мне тоже прыгнуть? Ради научного интереса. Может, я и умру, но день всё равно перезапустится.

Ее голос звучал глухо, почти отрешенно. Эмма говорила сама с собой, как заправский наркоман, ищущий последнюю соломинку в мире, где все уже перепробовано.

Поиски не давали никаких результатов. Ни магия, ни наука, ни даже отчаянные попытки найти логику в этом безумии — ничего не работало.

За все эти дни Клаус и Эмма поняли только одно: временная петля зациклилась на них двоих, а не на целом городе, как они предполагали вначале.

— Что, блин, надо делать, чтобы разорвать эту чертову петлю? — Эмма резко остановилась, уперев руку в бок. — Убить себя? Я уже пробовала. Убить Клауса? Это вообще нереально, — она фыркнула, снова сделав глоток. — Потому что, несмотря на ранее съедающее меня желание это сделать, сейчас я понимаю, что способа убить Клауса нету. Вообще. Ни-ка-ко-го.

Эмма повернулась и посмотрела на него, стоявшего в нескольких шагах. Его молчаливая фигура в лунном свете казалась почти призрачной.

— Ты как тихий ужас сзади, — заметила она, но без злости. Скорее с усталой покорностью. — Всегда там. Всегда молчишь. Слушаешь весь этот бред.

Клаус не ответил. Он просто смотрел на нее, его лицо было скрыто тенью. Полчаса назад он снова явился к ней в дом, до смерти напугав Елену. Ее испуганная реакция, если раньше хоть как-то забавляла его, то сейчас от нее просто сводило скулы. Каждый раз одно и то же. Те же слова, те же эмоции. Казалось, он мог уже проиграть весь этот день в своей голове по минутам, как заезженную пластинку.

Эмма вздохнула и плюхнулась на поваленное дерево.

— Знаешь, что самое отвратительное? — она говорила уже тише, почти задушевно, будто он был не ее заклятым врагом, а старым другом. — Я начинаю привыкать. К тебе. К этому. К тому, что завтра будет то же самое. Это как... как стокгольмский синдром в квадрате. Ты мой тюремщик, и ты же мой единственный сокамерник. И мы оба заперты в этой чертовой камере.

Она подняла бутылку, как бы предлагая тост, затем снова отпила.

— Может, нам просто сдаться? Перестать искать выход. Жить одним днем. Буквально, — Эмма горько усмехнулась. — Устроить вечеринку. Каждый день. Пока не надоест.

Клаус молча подошел ближе. Он взял у нее из рук бутылку, его пальцы ненадолго коснулись ее кожи. Затем он отпил сам, его взгляд не отрывался от нее.

— Это было бы слишком просто, — наконец произнес он. Его голос был низким и глухим в ночной тишине. — И слишком скучно для нас обоих.

Эмма посмотрела на него, и в ее глазах мелькнуло что-то похожее на понимание.

— Да, — тихо согласилась она. — Чертов гибрид. Ты всегда прав. Скучно нам не бывает. Только адски раздражающе.

Она взяла бутылку обратно, их пальцы снова соприкоснулись. На этот раз ни один из них не отдернул руку.

Два дня до бала.

День 49.

— Клаус! — взвизгнула Эмма, когда дверь её комнаты с нажимом распахнулась. Этот наглый гибрид вломился так, будто это была его собственная спальня. И именно в тот момент, когда она снимала рубашку.

Она замерла с тканью в руках, обнажив чёрное кружевное бельё. Не то чтобы это её особенно смущало — в конце концов, он уже видел её в куда меньшем, когда она купалась в реке... Но...

Стоп.

Мысль застряла в горле. Почему-то сейчас это действительно смущало её. Казалось, между тем купанием и этим моментом пролегла целая вечность, которая заставила её по-другому взглянуть на многие вещи. Раньше подобное вторжение вызвало бы лишь раздражение, но сейчас по её спине пробежали мурашки. Что-то изменилось за эти бесконечные дни в петле, заставив её иначе ощущать его присутствие.

— Почему ты в моей комнате? — выдохнула она, инстинктивно прикрывая грудь снятой рубашкой.

— Это ты меня пригласила, не так ли? — провокационно бросил Клаус, окидывая её с головы до ног медленным, оценивающим взглядом.

Эмма раздражённо фыркнула. Словно он не видел всего этого в прошлый раз. Но, несмотря на накатившую волну смущения, она не стала судорожно натягивать одежду. Вместо этого спокойно бросила рубашку на спинку стула, подошла к кровати, достала чистую футболку и медленно, нарочито неспеша, надела её — под пристальным, обжигающим взглядом Клауса. Ткань скрыла кожу, но не сняла напряжение, витавшее в воздухе.

— Что? — раздражённо бросила Эмма, расправляя волосы из-под ворота. — Никогда не видел, как девушка переодевается?

— Порой я не понимаю, что творится в твоей голове, — честно признался Клаус, не отводя взгляда. Он наблюдал за этой... невозможной девушкой, которая сочетала в себе яростную фурию и холодную, расчётливую учёную.

— Поверь, Клаус, — парировала Эмма, обходя его и направляясь к туалетному столику, — я и сама не всегда могу в этом разобраться.

Клаус не двинулся с места, пристально наблюдая за ней. Было даже забавно вторгнуться в святая святых Эммы Гилберт в такой... пикантный момент. Он, конечно, не планировал снова заставать её в одном белье. Но, увидев, что она ведёт себя перед ним с такой естественностью и без тени стеснения — словно он и вправду видит её полуголой каждый день — уйти, пробормотав «зайду позже», было не в его стиле.

Эмма подошла к столику, взяла тюбик с блеском и, взглянув на Клауса через зеркало, начала медленно, почти ритуально, красить губы. Но он уже не смотрел на неё — его внимание было приковано к её комнате.

Его взгляд скользнул по стопкам книг по теоретической физике и высшей математике, по диаграммам и вычислениям, покрывавшим стены. Даже ему, тысячелетнему гибриду, эти формулы давались с трудом. За века он приобрёл множество знаний, но никогда не углублялся в области, которые не сулили ему прямой выгоды или власти. Потом его глаза остановились на письме о зачислении в Калифорнийский технологический институт. Оно было аккуратно помещено в рамку под стекло и висело на самом видном месте, словно маяк, освещающий её будущее — будущее, в котором не было места вампирам, проклятиям... или ему.

Калифорния.

Воспоминание нахлынуло внезапно: Ребекка как-то обмолвилась, что Эмма уезжает в Пасадену. И что она сама не прочь составить ей компанию. Будучи бессмертной, Ребекку ничто не держало на месте. Она могла в любой миг исчезнуть, оставив братьев позади.

«Калифорния», — мысленно повторил Клаус, прищурившись. Он машинально прикинул, сколько займет дорога до Пасадены, но мысль резко оборвалась, показавшись неуместной и даже абсурдной. С чего бы ему волноваться об этом? Почему его вообще заботит, куда и когда уедет эта раздражающая, невыносимая, но чертовски интересная девушка? Её отъезд должен был стать решением всех его проблем. Она исчезла бы из его жизни так же внезапно, как и появилась.

Но вместо облегчения он почувствовал нечто иное — неприятный холодок в груди, отдававший досадой и раздражением. Клаус мгновенно подавил это чувство, вернувшись к настоящему моменту.

Он отвернулся к окну, делая вид, что разглядывает что-то на улице, и стараясь скрыть внезапную вспышку эмоции, которую сам не мог понять.

— Нашла что-нибудь новое? — спросил он, чтобы перевести тему. Голос прозвучал чуть резче, чем он планировал.

Эмма, не отрываясь от своего занятия, посмотрела на его отражение в зеркале.

— Кроме того, что мы оба окончательно рехнулись? Нет, — она с лёгким щелчком закрыла блеск. — Но я не сдаюсь. В отличие от некоторых, — добавила она с вызовом.

Клаус обернулся, и их взгляды встретились в зеркале — её вызывающий, его — затемнённый нечитаемой эмоцией.

— Я никогда не сдаюсь, — тихо, но чётко произнёс он. — Просто иногда... меняю тактику.

Он сделал шаг к ней, и воздух в комнате снова сгустился, зарядившись знакомым напряжением. Но на этот раз в нём было что-то новое — не враждебность, а нечто более сложное и куда более опасное.

Эмма замерла с тюбиком в руке, чувствуя, как его присутствие заполняет собой всё пространство. Воздух стал густым и тягучим, будто насыщенным невысказанными словами и опасным любопытством. Его взгляд, тяжёлый и пристальный, скользнул по её лицу, задержавшись на губах. Блеск делал их влажными, яркими и... невероятно привлекательными.

Клаус моргнул, словно пытаясь стряхнуть с себя это наваждение. Затем он резко развернулся, намереваясь выйти, не проронив ни слова. Но Вселенная, казалось, решила, что абсурда в этой ситуации ещё недостаточно.

Дверь с треском распахнулась, и на пороге застыла Елена. Её глаза расширились от шока и страха, а взгляд прилип к Клаусу, словно она не верила собственным глазам. Ведь его не приглашали в дом. А теперь он стоял здесь, в комнате её сестры, в самом сердце их личного пространства.

Эмма протяжно выдохнула, на мгновение закрыв глаза. Она точно знала, что сейчас начнётся: неминуемая сцена, истерика, миллион вопросов, на которые у неё не было ответов.

А на губах Клауса медленно расползлась та самая раздражающая, самодовольная улыбка, которой он обычно одаривал тех, кого хотел вывести из себя. Казалось, он наслаждался моментом, смакуя неловкость и испуг Елены.

Не успела Эмма сказать и слова, как из груди Елены вырвалось громкое: «Клаус?!» И в тот же миг, словно по команде, в комнату влетел Деймон, сжав кулаки и явно намереваясь прибить наглеца.

Деймон и Клаус сцепились в мгновенной, яростной схватке. Движения были такими быстрыми, что человеческий глаз едва успевал уловить их. Кто-то из вампиров с грохотом влетел в шкаф, разбрасывая одежду и ломая полки. Эмма резко встала, намереваясь остановить разрушение собственной комнаты. Одна часть ее мозга логично твердила, что завтра все восстановится и можно не волноваться, но вторая была в ярости — они терроризировали ее личное пространство!

Не успела Эмма и слова сказать, как почувствовала чье-то железное касание на своей талии, резкий поворот, и... Деймон со стуком влетел в туалетный столик, разбивая зеркало и рассылая баночки с косметикой.

Клаус бросил на нее испепеляющий взгляд, его глаза горели золотым огнем:

— Ты куда лезешь? — тихо, но с такой силой произнес он, что слова показались физическим ударом. В его голосе плескалась не просто ярость — в нем бушевала странная, почти животная тревога.

И только сейчас до Эммы дошло. В своем праведном гневе она полезла между двух сильных существ, и, казалось, в пылу драки они не заметили бы ее. Вернее, Деймон не заметил — судя по реакции Клауса. Клаус успел. Вовремя перехватил ее и... защитил?

Это казалось самым невероятным событием за все их знакомство. Даже временная петля не пугала ее так сильно, как осознание того, что он — Клаус Майклсон, первородный гибрид, причинявший ей боль и унижения — теперь оберегал ее.

Воздух вырвался из ее легких коротким, прерывистым звуком. Она стояла, прижатая к его груди, чувствуя напряжение каждой мышцы его тела. Его рука все еще сжимала ее талию, словно в железных тисках, но не причиняя боли — просто удерживая.

Где-то рядом Деймон уже поднимался, отряхивая осколки стекла с куртки. Елена застыла в дверях, ее лицо было бледным от ужаса.

А Эмма могла только смотреть на Клауса, на его разгневанное, но сконцентрированное на ней лицо, и понимать, что правила игры снова изменились. И на этот раз — бесповоротно.

Но долго изображать немую дурочку ей больше не пришлось. Она аккуратно, но решительно выскользнула из его объятий. Сердце бешено колотилось в груди — то ли от адреналина после стычки, то ли от чего-то другого, слишком личного и тревожного, что она пока не была готова признать.

Казалось, Клаус на мгновение не хотел отпускать её: его пальцы непроизвольно сжались, но затем, с видимым усилием, он разжал хватку. Его взгляд, тёмный и яростный, тут же переключился на Деймона, который уже поднялся, готовясь к новой атаке.

— ВОН! — прогремел голос Эммы, пронизанный ледяной яростью. Она указывала на дверь, и всё её тело было напряжено, как струна. Всего одно слово, но прозвучавшее с такой неоспоримой властью, что Елена замерла, поняв: сестра на грани. К удивлению всех, Деймон тоже остановился. Он не был дураком и за эти месяцы хорошо изучил Эмму. Он узнал этот взгляд — холодный, острый, предвещающий бурю, что куда страшнее вампирской ярости. Это был взгляд человека, который всё уже решил и не потерпит хаоса в своём пространстве.

Воздух в комнате наэлектризовался. Даже Клаус, всё ещё кипевший от гнева, на мгновение отвлёкся, бросив на Эмму короткий оценивающий взгляд. В его глазах мелькнуло нечто, похожее на... уважение? Или просто признание её силы.

Деймон медленно выпрямился. Его насмешливая маска сползла, обнажив лёгкое недоумение и досаду. Он кивнул, больше себе, чем кому-либо, и, не говоря ни слова, развернулся и вышел, нарочито грубо толкнув по пути Елену. Та, бросив на сестру последний испуганный взгляд, поспешила за ним.

Дверь захлопнулась. В комнате воцарилась тишина, нарушаемая лишь тяжёлым дыханием Эммы и едва слышным скрипом половиц под ногами Клауса.

— Надо быстрее валить из этого города. От всех этих вампиров и нечисти, — тихо, словно думая вслух, произнесла Эмма, не отрывая взгляда от осколков разбитого зеркала. Она вздохнула, устало проводя рукой по лицу.

Но Клаус услышал. Каждое слово отозвалось в нём тихим, но ядовитым раздражением. Оно впилось в него, как крючок, задев что-то глубокое и спящее.

— Что? — его голос прозвучал резко, почти как щелчок кнута. Он сделал шаг вперёд, и комната внезапно показалась тесной. — Убежать? Это твой великий план? После всего?

Эмма обернулась к нему, её глаза сузились. Она не ожидала такой реакции.

— А что ещё? — она развела руками, указывая на хаос вокруг. — Смотреть, как вы снова и снова крушите всё вокруг? Стать частью этого... этого цирка?

— Ты уже часть его, — прошипел Клаус. Его лицо исказила непонятная даже ему самому ярость. — Ты вписана в эту историю кровью и петлёй времени. Ты думаешь, можно просто взять и уйти?

— Я не вампир! Я не обязана участвовать в ваших вечных войнах! — голос Эммы дрогнул, в нём звучали усталость и отчаяние. — У меня есть своя жизнь. Калифорния. Будущее.

— Будущее? — он фыркнул, и в этом звуке было столько презрения, что Эмме стало физически больно. — Какое будущее? Ты думаешь, оно наступит, если ты просто убежишь? Петля не отпустит тебя так просто. Я не отпущу тебя.

Последние слова повисли в воздухе, тяжёлые и многозначительные. Он сказал это тихо, но с такой силой, что у Эммы перехватило дыхание.

Она смотрела на него, и вдруг до неё дошло. Его гнев, его раздражение — это не просто злость на её желание уехать. Это что-то большее. Что-то тёмное, цепкое и притягательное.

— Ты... — она попятилась, натыкаясь на край кровати. — Ты не отпустишь меня?

Клаус замер. Будто и сам только что осознал вес своих слов. Его взгляд стал отстранённым, словно он заглянул в какую-то бездну внутри себя и испугался увиденного.

Он резко отвернулся.

— Забудь, — буркнул он, и голос снова стал грубым и отстранённым. — Делай что хочешь.

Он вышел, с грохотом захлопнув за собой дверь. И в комнате осталась только Эмма — с бешено колотящимся сердцем и осознанием, что никакая Калифорния её не спасёт.

Один день до бала. Пятница, 16-е.

Отсчёт закончен

Эмма Гилберт проснулась с ощущением странной пустоты в груди, как будто она забыла что-то очень важное. Что-то, что оставило после себя лишь смутное чувство тоски и... раздражения? Словно её обокрали, вынув из памяти самый ценный момент, оставив лишь его горькое послевкусие.

Она с трудом подняла голову с подушки, взгляд упал на циферблат часов на прикроватной тумбочке.

Пятница, 16-е.

Дата казалась какой-то неправильной, чужой. Она смотрела на цифры, и внутри всё сжималось от смутного ожидания увидеть что-то другое. Но что?

«Какую еще дату, Эмма? — мысленно отругала она себя, сжимая виски. — Совсем ты рехнулась уже с этими проектами. Надо меньше пить с Ребеккой».

Девушка медленно поднялась с кровати, покачиваясь. Голова раскалывалась нещадно, во рту был вкус меди и вчерашнего дешевого вина. Да, они с Ребеккой вчера здорово повеселились. А сегодня как раз пора выбирать платья на бал. Раз уж сама Ребекка Майклсон лично её пригласила.

Эмма хмыкнула, спуская ноги с кровати. Она потянулась, закинув руки за голову, и осмотрелась. Комната была... обычной. Но что-то щемило на уровне инстинктов. Что-то было не так. Воздух казался гуще, тишина — звенящей, будто в ней затаилось эхо недавно смолкшего крика.

Странно... Вроде бы заснула в гостиной на диване... Или всё-таки в полудрёме добралась до кровати? Кто их разберёт, эти вечеринки.

Она медленно спустилась вниз, чуть пошатываясь. В гостиной царил эпический бардак: пустые бутылки, разбросанная одежда, следы попкорна на полу.

«Хорошо, что дома никого нет, а то мне бы сейчас влетело по полной программе», — Эмма хихикнула, сгребая в кучу следы вчерашнего веселья. Кажется, сегодня будет весёлый день.

Она наклонилась, чтобы поднять с пола пустой бокал, и её взгляд упал на собственную руку. На тыльной стороне ладони, почти незаметно, виднелась свежая царапина. Эмма нахмурилась. Не помнила, чтобы царапалась. Прикоснувшись к коже, она почувствовала лёгкое жжение.

И вдруг в голову ударила вспышка — крошечная, как обрывок сновидения: темнота, звон разбитого стекла и чьи-то глаза, полные ярости и... чего-то ещё.

Она замерла, пытаясь поймать ускользающий образ, но он растворился так же быстро, как и появился, оставив после себя лишь усилившуюся головную боль и то самое странное чувство потери.

— Ладно, Гилберт, хватит выдумывать, — вслух пробормотала она, тряхнув головой, словно пытаясь стряхнуть навязчивые мысли вместе с похмельем. — Пора наводить порядок. И выбирать платье.

Но где-то в глубине души, под толщей похмелья и рациональных мыслей, тихо шевелилось непонятное беспокойство. Словно кто-то прошёлся по краю её сознания, оставив невидимый след. След, который она была обязана найти.

Бал. Суббота, 17-е.

Зал сиял сотнями огней, музыка лилась рекой, а воздух был густ от аромата духов и человеческих желаний. Клаус Майклсон стоял у стены с бокалом шампанского в руке и наблюдал, как в танце с Мэттом кружится Кэролайн Форбс. Казалось, он должен был чувствовать торжество. Ведь он пришёл с самой красивой девушкой на бал, как и планировал... сколько там времени назад? Но его взгляд снова и снова, помимо его воли, возвращался к ней.

К Эмме Гилберт.

Она была ослепительна. На ней было не пышное платье, а облегающий наряд цвета ночного неба, который подчёркивал её дерзкий характер и создавал впечатление, будто она явилась из другого, куда более интересного измерения. Она смеялась, о чём-то оживлённо беседуя, и её глаза сияли тем самым огнём, который он помнил все эти сорок девять дней.

И весь этот огонь был обращён к Деймону Сальваторе.

Вампир что-то говорил ей, склонившись так близко, что губы почти касались её уха. Он вёл себя с той лёгкой, фамильярной игривостью, на которую был мастер. И Эмма... улыбалась. Не ядовитой ухмылкой, знакомой Клаусу как свои пять пальцев, а самой что ни на есть настоящей — непринуждённой и светлой.

Она развлекалась. Впервые за долгое время позволила себе по-настоящему расслабиться.

«А почему бы и нет? — вероятно, подумала она. — Почему бы не провести этот вечер в компании Деймона Сальваторе?»

Тем более, что раньше они общались вполне неплохо — до того, как она узнала, что он планировал использовать её в своей игре. Теперь она ничего не ждала от Сальваторе — ровным счётом так же, как и он от неё. Эмма с лёгкостью позволила ему закружить себя в вихре вальса.

Клаус помнил всё.

Каждый день. Каждую ссору, каждый выпад, каждую ядовитую шутку, брошенную ему в лицо с вызывающим блеском в глазах. Каждую тихую улыбку, украденную усталостью в те редкие моменты, когда она забывала, что должна его ненавидеть. Каждый миг, когда он ловил себя на мысли, что её ум — острый, цепкий, непредсказуемый — единственное, что не наводит на него скуку в этом проклятом, предсказуемом городе.

Он помнил её вспыльчивость, взрывную и мгновенную, как ураган. Помнил её преданность — слепую, безрассудную, направленную на тех, кто, по его мнению, этого не заслуживал. Помнил её хрупкость, ту, что она так яростно скрывала под слоями сарказма и дерзости, но которая проступала в моменты тишины, в дрожи пальцев, в тени в глазах, когда она думала, что никто не видит.

А она не помнила ровно ничего. Ни петли, ни этих сорока девяти дней, прожитых бок о бок с тем, кого, казалось, ненавидела больше всех на свете.

Он смотрел, как она смеётся и кружится в танце с Деймоном. Смотрел на ту, что за эти сорок девять дней стала для него... кем? Он не мог дать этому названия. Но мысль о ней с кем-то другим — не с ним — пробуждало в нём животную, первобытную ярость. Она смотрела на Сальваторе как на забавного щенка, а не смертельную опасность. И это бесило его ещё сильнее. Она была его занозой, его головной болью, его... Он даже мысленно не смог закончить.

Пальцы сжали бокал так, что хрусталь с треском поддался. По его лицу пробежала тень — та самая ярость, которую Эмма... которую она обязана была помнить. Ревность жгла его изнутри. Это было не просто раздражение. Это было чувство собственности — незаслуженное, иррациональное, но не знающее границ. Она смеялась не с ним. Позволяла не ему касаться её.

За эти дни он рассмотрел её со всех сторон и наконец увидел то, что скрывала от него слепая ненависть — если это, конечно, была именно ненависть.

Казалось бы, какое ему дело до того, что она ничего не помнит? Что смотрит на него точно так же, как и сорок девять дней назад — с вызовом, смешанным с презрением и... простым любопытством. Всего лишь любопытством к опасному хищнику, не более того.

Он должен был жить дальше. Игнорировать её. Как и планировал с самого начала. Он ведь прислал Кэролайн платье, идеально сочетающееся с тем самым браслетом, своим подарком на день рождения. Он уже представлял, как великолепно она будет смотреться в нём.

Но нет.

Его взгляд, наперекор воле и всем планам, упрямо возвращался не к Кэролайн — казалось бы, самой прекрасной и светлой девушке на балу (именно так он бы подумал раньше, всего каких-то сорок девять дней назад) — а к ней. К этой наглой, высокомерной, невыносимой и сводящей его с ума Эмме Гилберт, чёрт бы её побрал!

Кол с философским интересом наблюдал за братом, покачивая головой. Это напряжение он чувствовал ещё до всей этой истории с петлёй — хорошо, что Клаус вообще удостоил его доверием и странным образом поделился этой деталью. Теперь же это напряжение витало вокруг брата почти осязаемой аурой — густое, тёмное, готовое разрядиться молнией. Что-то между ними изменилось. Что-то прорвалось наружу и превратилось в нечто новое. Но Клаус всё ещё упрямо, как баран, сопротивлялся этому странному чувству.

— Кажется, твоя свита заскучала без тебя, — насмешливо проговорил он, подходя ближе. — Или тебе внезапно приглянулся чей-то другой блеск? Что-то ты слишком пристально смотришь в ту сторону.

Клаус лишь рычаще выдохнул, не отводя горящих глаз от Эммы и Деймона. Тот взял её за руку, снова собираясь вести в танце, и его пальцы сомкнулись на её запястье с той самой лёгкой, фамильярной уверенностью, от которой кровь ударила Клаусу в голову.

— Знаешь, — невозмутимо продолжил Кол, отхлебнув шампанского и следя за реакцией брата, как учёный за редким экземпляром. — Я всегда находил блондинок с их вечной солнечностью немного утомительными. Слишком... предсказуемо. Словно читаешь одну и ту же книгу снова и снова. А вот вспыльчивые брюнетки с интеллектом... — он сделал паузу, наслаждаясь моментом, — это настоящий вызов. Таких не разгадаешь за одну ночь. Или за сорок девять дней.

Прежде чем Клаус успел ответить или просто испепелить брата взглядом, Кол уже был рядом с Кэролайн. Сказал ей что-то низким, интимным тоном, от чего она рассмеялась, запрокинув голову, и через мгновение уже вёл её в танце, ловко и бесцеремонно отрезав от Клауса. Это был не просто жест братской помощи. Это была демонстрация. Явное, насмешливое послание: «Я вижу тебя. Хватит прятаться за удобной ширмой. Иди и разберись со своими чувствами, пока кто-то другой не сделал это за тебя».

И Клаус больше не мог этого выносить. Он видел, как Деймон притянул Эмму чуть ближе, чем того требовали приличия. Как его рука скользнула чуть ниже на её талии. Как она не оттолкнула его, а лишь бросила Сальваторе тот самый вызывающий взгляд, что сводил с ума его самого.

Какой-то предохранитель в его сознании щёлкнул. Разум отключился. Остался лишь слепой, животный инстинкт.

Клаус пересек зал за несколько мощных шагов, не замечая, как люди шарахаются от него, замирая под тяжестью его взгляда. Музыка, свет, голоса — всё спрессовалось в сплошной гул. Весь мир состоял из двух фигур.

Он не говорил. Не предупреждал. Он просто вклинился между ними, грубо оттеснив Деймона плечом, и схватил Эмму за руку. Касание вышло нежным, но в нём чувствовалась такая железная решимость, что её глаза мгновенно расширились от шока.

— Что ты... — начала она, но слова застряли в горле, сражённые ледяной яростью его взгляда.

— Нам надо поговорить. Сейчас, — его голос был низким, опасным шипением, предназначенным только для её ушей.

— Майклсон, ты с ума сошёл? — попыталась вырваться Эмма, её глаза вспыхнули от гнева.

— О-о-о, ревность? — Деймон поднял брови с притворной невинностью. — Какая трогательная черта для тысячелетнего гибрида.

— Заткнись, Сальваторе, — отрезал Клаус через плечо и потащил Эмму за собой из зала, не обращая внимания на её протесты и свидетелей.

Он завлёк её в первую же свободную комнату — оказалось, это была его мастерская. Пол был заставлен мольбертами, а воздух пропитался запахом масляной краски и старого дерева. Он захлопнул дверь и щёлкнул замком.

— Ты совсем спятил?! — выкрикнула Эмма, наконец вырвав руку и потирая запястье. — Что, чёрт возьми, с тобой такое?

Он стоял, тяжело дыша, почти вплотную к ней. Его глаза пылали, но теперь сквозь ярость проступало нечто большее — боль. Тоска. Пятьдесят дней немого отчаяния.

— Ты не помнишь, — прошептал он, и в его голосе звучал не просто факт, а приговор, обжигающий своей жестокостью.

— Что я должна помнить? Твоё сумасшедшее поведение? Да, это сложно не заметить!

— Нет, — он шагнул вперёд, заставляя её отступить к самой двери. — Ты не помнишь ничего. Сорок девять дней. Сорок девять проклятых дней, которые мы провели вместе.

Эмма смотрела на него с нарастающим ужасом и непониманием.

— Ты сошёл с ума. О чём ты?

— О петле, Эмма! — его голос сорвался на крик, эхом в тишине мастерской. — О дне, который повторялся снова и снова! Ты называла это чистилищем!

Она молчала. Глаза широко раскрыты, зрачки расширены от чистого животного шока. Но что-то было не так. Он говорил не как сумасшедший — в его словах была исколотая боль, исступлённая убедительность, от которой ледяная стена в её душе дала первую трещину. И сквозь неё пробились обрывки... чего-то. Не памяти — нет. Скорее, вспышки чувств. Смутный образ: его профиль в тусклом свете настольной лампы, отбрасывающий резкие тени на стопки старых книг. Давящая усталость в костях, знакомая до тошноты. Горьковатый запах старой бумаги и кофе.

— Нет... — слабо протестовала она. — Этого не было.

— Было! — он упёрся ладонями в дверь по бокам от её головы, замыкая её в клетке из своего тела и отчаяния. Его лицо было так близко, что она чувствовала на своей коже его дыхание и видела мельчайшие трещинки усталости в уголках его глаз. — Ты ненавидела меня каждый из этих дней! Ты выплеснула мне в лицо кофе на шестой повтор, а на десятый пыталась ударить подсвечником. А затем каждый день ты била меня снова и снова, будто получая изощрённое удовольствие от того, что я тебе не отвечаю. И я... я ненавидел тебя за твоё упрямство, за твой острый язык, за то, что ты была единственной, кто разделял со мной этот ад! Но это была наша ненависть. Наше проклятие. И ты не имеешь права это забывать! Это всё, что у меня осталось!

— Ты что, совсем рехнулся?! — выпалила Эмма, пытаясь пихнуть его в грудь. Но Клаус не поддался, стоя как скала.

— Я думал, что это неважно. Что ничего не изменилось. Но всё изменилось, Эмма, и во всём виновата ты, — он умолк, снова пытаясь совладать с яростью. — Ты должна вспомнить. Ты должна нести ответственность за то, что сделала.

— Я ничего не хочу вспоминать! — раздраженно вскрикнула она, пытаясь оттолкнуть его. — Я хочу уйти!

Он препятствовал путь, удерживая её за плечи. Его глаза пылали.

— Нет. Ты не уйдёшь. Пока не вспомнишь. Пока не вернёшь мне всё.

— С какой стати? Ты не имеешь права меня удерживать! — ее крик был полон неподдельного гнева.

— Имею! — его голос гремел, заставляя стекла в рамах задрожать. Голос, который она, казалось, слышала сквозь толщу воды, сквозь сон. — Потому что я не могу больше это выносить в одиночку! Я помню каждый наш взгляд, каждую колкость, каждую секунду молчаливого понимания, а ты смотришь на меня как на незнакомца! Как на монстра! Ты позволяешь тому придурку Сальваторе к тебе прикасаться, смеяться над его плоскими шутками, а я... я...

Он не договорил. Вместо слов он грубо, почти жестоко схватил её лицо ладонями и притянул к себе.

Их первый поцелуй не был нежным. Это было нападение. Это было отчаяние. Это была ярость и боль, что прорвались наружу. Он целовал её так, словно хотел силой вырвать из неё память, заставить её тело, её душу вспомнить то, что стёрлось из разума.

Эмма пыталась вырваться, её руки упёрлись в его грудь, но он был неумолим. В ярости она прикусила его губу, ощущая солёный привкус крови на языке, а затем... что-то дрогнуло.

Запах его кожи, глубокий звук его дыхания, властное прикосновение его рук... Обрывки воспоминаний, как вспышки молнии, пронзили её сознание: его насмешливый смех, его рука на её талии, защищающая её, тишина подвала, их страстные споры, их молчаливое согласие, его куртка на её плечах...

Её сопротивление ослабло. Руки, которые только что отталкивали его, разжались. Пальцы вцепились в ткань его пиджака, не то чтобы притягивая, но уже и не отпуская. Она ответила на поцелуй. Сначала неуверенно, с той же яростью и непониманием, а потом... с узнаванием.

Клаус почувствовал это. Почувствовал, как её губы, до этого сжатые в тонкую линию, смягчились. Как её пальцы вцепились в его пиджак. Гнев, что держал его в своих тисках, начал медленно отступать, уступая место почти невыносимому облегчению. Его хватка ослабла, и он нежно провёл большим пальцем по её скуле, стирая выступившую слезу. Он отстранился на мгновение, чтобы посмотреть на неё, и увидел в её глазах то, чего жаждал больше всего на свете — узнавание.

Он не ждал. Он снова поцеловал её — на этот раз мягко, осторожно, словно пытаясь залечить раны, нанесённые ими обоими, вернуть то, что было потеряно. В этот момент не было ничего, кроме них двоих, их поцелуя и воспоминания друг о друге. И этого было достаточно.

Эмма мягко отстранилась от него, её грудь тяжело вздымалась, а губы запомнили каждую секунду его прикосновения. Воздух между ними трепетал, густой от невысказанных слов и обрушившейся реальности. Она только что целовала Клауса Майклсона! Того, кого, казалось, вся её сущность была обязана ненавидеть.

Она провела языком по губам, всё ещё ощущая солоноватый привкус его крови — её крови, которую она пустила в порыве ярости, что теперь казалась такой же далёкой, как и те сорок девять дней. Её разум, обычно такой острый и быстрый, медленно перезагружался, пытаясь совместить образ надменного тирана с тем мужчиной, что сейчас смотрел на неё с таким голодом и... ожиданием.

Она не была дурочкой. И не могла игнорировать душевный переворот, произошедший внутри. Та странная пустота, тоска, раздражение — всё это было эхом чего-то настоящего, чего-то важного. И когда воспоминания ворвались в её сознание, это было не просто знание. Это было чувство. Яркое, болезненное, ослепительное. Оно смыло всё лишнее, оставив лишь голую, неудобную правду. Её чувства изменились. Переродились в цикле повторяющегося дня, в бесконечных спорах и молчаливых перемириях.

Клаус всё ещё держал её за талию, его пальцы впивались в ткань платья с почти бессознательной одержимостью. Он наблюдал, как на её лице сменяются тени недоумения, шока, осознания. Его собственный разум бушевал. Он, Клаус Майклсон, только что поцеловал Эмму Гилберт. Если бы кто-то сказал ему это всего каких-то семь недель назад, он счёл бы это дурной шуткой. Он бы высмеял, а затем уничтожил того, кто посмел бы предположить, что его может хоть как-то заинтересовать эта дерзкая, ничтожная смертная.

Но сейчас... Сейчас это казалось единственно возможным исходом. Единственной логикой в этом хаосе. Её губы были предназначены для его, её гнев был музыкой для его ушей, её воспоминания были его собственностью, которую он требовал вернуть.

— Ненависть, — прошептала она наконец, её голос был хриплым, сорванным. — Это было... проще.

Клаус не улыбнулся. Его взгляд был серьёзен, почти суров.

— Простота скучна, — парировал он, его большой палец непроизвольно скользнул по её боку. Он почувствовал, как она вздрогнула, и продолжил, чуть понизив голос. — А ты... ты никогда не была скучной.

Эмма закрыла глаза, позволяя волне новых-старых ощущений накрыть её с головой. Она помнила. Помнила, как его смех выводил её из себя. Как его спокойная уверенность заставляла её кровь кипеть. Но теперь, сквозь призму возвращённой памяти, эти воспоминания приобрели новый оттенок. Острую грань влечения, которое она так яростно отрицала, маскируя ненавистью.

— Чёрт возьми, — выдохнула она, открывая глаза. В них читалось не отвращение, а ошеломлённое принятие. — Мы оба сошли с ума.

На его губах дрогнула тень улыбки — не той насмешливой, к которой она привыкла, а той самой, редкой и настоящей, что она лишь украдкой видела в их общей петле времени.

— Возможно, — он согласился, его голос был приглушённым и низким. — Но это наш общий психоз. И ты никуда от него не скроешься.

Это не была угроза. Это было обещание. Признание. Они были связаны теперь чем-то гораздо более прочным, чем ненависть или страсть. Они были связаны общим адом, из которого вынесли только друг друга.

И Эмма, к своему величайшему изумлению, не хотела убегать.

***

Неделю спустя

— Господи, я так рад, что эта петля появилась вовремя, — раздраженно, но с едва скрытым восторгом произнес Кол. Он облокотился на спинку дивана, сложив руки на груди, и с хитрым прищуром наблюдал за братом. — Что Эмма успела вскружить тебе голову и отбить тебя у той блондинки, до того как ты полностью поддался её чарам.

— Кол... — спокойно попытался остановить его Клаус, не отрываясь от блокнота, в котором что-то рисовал.

— Ай-да! Эмма. Вот она молодец. Если бы не она, если бы не её природное обаяние, и, конечно же, петля, в которой вы застряли, то ты бы как слепой щенок повёлся на манипуляции Кэролайн, — продолжил Кол, не слушая брата. — Попался бы в её ловушку. Сидел бы где-то, вещал бы пафосные речи, пока меня закалывали. А потом — хоп! — и мы все спим. Ты ничего не понимаешь. Наша матушка иссушает Финна, и прощайте, Майклсоны, и их славная жизнь.

В его голосе звучала не просто ирония, а глубоко засевшая обида, напоминание о том, как легко они могли потерять всё.

— Кол, — снова подал голос Клаус.

— Нет, ну как вообще можно было повестись на это? Хотя... ты бы попался обязательно. Если бы чары этой блондинки не сняла твоя наглая брюнетка...

— Кол! — возмущенно выдохнул Клаус, отрываясь от рисования и чуть повышая голос.

— Что? — наконец услышал брата Кол, с прищуром глядя на него. Его губы растянулись в ехидной улыбке, он явно наслаждался реакцией Клауса.

— Заткнись. Твоя болтовня выводит меня из себя, — со вздохом ответил Клаус, снова погружаясь в свой рисунок. Линии на бумаге стали еще резче.

— Только выводит? — Кол насмешливо изогнул бровь.

— Я провел сорок девять дней с самой раздражающей девушкой на свете. Ты думаешь, сейчас сможешь вызвать во мне больше, чем просто легкое раздражение? — Клаус ухмыльнулся, и в его глазах блеснуло воспоминание о бесконечных спорах и экспериментах, проведенных с Эммой. На бумаге, под его умелыми пальцами, уже вырисовывались контуры изящного, но хищного животного, что было отличной метафорой к его нынешнему настроению.

— Ты прав. Моя вина, — Кол насмешливо улыбнулся, притворно разводя руками. — Буду больше стараться.

Клаус хмыкнул, но ничего не ответил, полностью погружённый в рисование. Он знал, что Кол просто ищет способ его поддеть, и не собирался давать ему такого удовольствия. В блокноте оживали не только волки и пантеры, но и тонкие черты лица Эммы. В глазах, которые он выводил с особой тщательностью, можно было увидеть не только озорной огонёк, но и тень той усталости, что преследовала её всю петлю.

— Кстати говоря, где Эмма в этот раз пропадает? Она вроде замолила все свои грехи перед Ребеккой за то, что начала отношения с тобой, — задумчиво протянул Кол. — Хотя, это не новость. Даже Элайджа думал, что вы с Эммой рано или поздно либо убьете друг друга, либо... Ну, ты и сам знаешь.

Клаус лишь ухмыльнулся, полностью игнорируя колкие замечания об их отношениях. Он знал, что они с Эммой — как две планеты, обреченные на столкновение, но именно в этом и была их особенность. Вместо того чтобы комментировать слова брата, Клаус ответил на его главный вопрос:

— Эмма дома. Она строит очередную научную теорию о возникновении петли.

— Она до сих пор не может успокоиться и думает, что это не происки магии, а простой физики? — Кол закатил глаза. — Она будто пытается запихнуть слона в наперсток, пытаясь объяснить необъяснимое.

— Она сказала, что не все необъяснимые феномены в этом мире обязательно связаны с магией, и что я слишком глуп, если не понимаю этого, — Клаус отложил карандаш, и его ухмылка стала шире. Он гордился этой её чертой — непоколебимой верой в логику и науку, даже перед лицом сверхъестественного.

Кол развалился в кресле напротив, устраиваясь поудобнее.

— О-о-о, уже проблемы в раю, да? А ведь это только начало. Что ты будешь делать, когда она уедет учиться? Отношения на расстоянии быстро заканчиваются.

Клаус нахмурился. Вопрос попал в самую точку. Он отложил блокнот, бросая резкий взгляд на Кола.

— Только не говори, что поедешь с ней! — притворно выдохнул Кол. — А как же твои гибриды? А как же твой двойник? Думаешь, Эмма даст тебе забрать ее с собой? Она может казаться чёрствой, но ты же знаешь: стоит тебе еще раз тронуть её сестру — и она найдет способ тебя убить, какие бы чувства к тебе ни испытывала.

Клаус снова нахмурился, и его взгляд стал тяжелым. Он хорошо знал, что она может сделать. Её сила, о которой они никому не говорили — даже Колу, Ребекке и Элайдже, которые знали о петле — росла с каждым днем. Он до сих пор помнил, что она сделала со Стефаном, когда тот перешел черту. Это был короткий, но ужасающий урок для Сальваторе.

— Хотя, может, это и хорошо. Всё вернётся на круги своя. Вы расстанетесь, а затем я... — начал подначивать Кол, и в его глазах вспыхнул опасный огонёк.

— Никакого тебя в наших отношениях не будет! — зло проговорил Клаус, и его глаза потемнели. Он резко встал, показывая всем видом, что разговор окончен.

Он не был глупцом и замечал, что Эмма интересна не только Деймону. Ведь, несмотря на всю любовь Сальваторе к двойнику, Клаус был абсолютно уверен, что его тянет и к Эмме тоже. А Кол... Да, это было не очень заметно, но Кол и сам не раз говорил, что Эмма привлекает его.

«Ведь кто вообще может пройти мимо горячей, наглой брюнетки с IQ выше среднего?» — как говорил он.

— Ладно, ладно. Очевидно же, что я шучу, — усмехнулся Кол. — Но вот вопрос. Ты сам никогда не думал, почему эта петля вообще началась и почему она закончилась? Может, тебе съездить к ведьме? В Новый Орлеан, в Чикаго, да даже в Амстердам. Как я помню, там есть довольно сильные ковены.

Клаус задумчиво нахмурился, смотря сквозь брата.

Возможно, раньше, когда они были заперты в петле, это имело значение. Поиск ответов на вопросы, поиск способа выбраться. Но сейчас, сейчас всё ушло на второй план. Ведь он смог найти один из самых главных ответов, мучавших его всё это время, именно в петле! Он нашёл того, кто мог принять и его силу, и его слабости.

— Клаус! — Эмма ворвалась в дом. Дверь распахнулась, впуская сияющую и яркую девушку, а в её глазах горел азартный огонёк. — У меня есть пара теорий! Может, проведём эксперимент?!

Клаус устало улыбнулся, глядя на неё. О, господи, он ещё успеет пожалеть, что его сердце выбрало именно её. Самую сложную, самую непредсказуемую и самую яркую девушку в мире — Эмму Гилберт.

***

Более 2000 лет назад.

Психея сидела на поляне, окружённая морем цветов. Она полностью погрузилась в плетение венка, не замечая пронзительных взглядов, устремлённых на неё издалека. Воздух был напоён ароматом полевых трав и сладким запахом ирисов.

— Харон уже десять минут не сводит с тебя взгляда, — с улыбкой произнесла Кетсия, отрываясь от своих дел и бросая взгляд на ученицу.

— Харон глуп, — закатив глаза, произнесла Психея. Её тон был наполнен лёгким раздражением, но в нём слышалось и скрытое, игривое тепло. — Вчера он орал на меня за то, что я приподняла упавшее дерево. Представляете? Спасла муравейник, а он устроил истерику. Он, съеденный червями, глупец! (Пояснение: Вы говорите человеку, что он уже фактически мертв. Он настолько ничтожен и презренен, что черви пожирают его еще при жизни.)

— Может, он просто боится за тебя? — Кетсия откинула прядь тёмных волос, и её карие глаза смягчились. — Сила отнимает у тебя больше, чем даёт. Твоё тело... хрупкое.

— А какой тогда смысл в этой силе, скажите на милость? — наконец оторвавшись от венка, Психея устремила на наставницу пронзительный взгляд. — Моя сестра Амара служит вам, а я — ваша ученица. Вы взяли меня не за красивые глаза, Наставница. Вы увидели потенциал. А потенциал должен реализовываться, а не пылиться на полке, как зачуханная реликвия.

— Твоя сила и впрямь велика, — признала Кетсия, и в её голосе зазвучала непривычная нота тяжести. — Но я узнала об этом слишком поздно. Каждая её искорка стоит тебе капли жизни.

— За могущество всегда приходится платить, разве не вы меня этому учили? — Психея закончила венок и протянула его Кетсии с видом жрицы, совершающей подношение. Её спокойствие было ледяным и пугающим. — Я и так прожила куда больше, чем положено. Цепляться за жалкие крохи, которые всё равно ничего не изменят? Нет уж. Уж лучше ярко сгореть, чем тихо тлеть.

Она водрузила заговорённый венок на голову учительницы с почтительным изяществом. Кетсия почувствовала лёгкое покалывание — магия венка вступала в силу.

— Для своих лет ты невероятно мудра, — тихо произнесла Кетсия, и в её груди что-то болезненно сжалось. Странный, материнский инстинкт, который эта хрупкая девочка умудрилась разбудить в ней — могущественной и, казалось бы, неуязвимой ведьме. Даже её жених, Салайс, возмущался этим, называя её поведение безрассудным.

«Она всё равно умрёт, — твердил он с холодной уверенностью. — Рано или поздно».

Он был прав. Но Кетсия уже строила в уме безумные планы: создать зелья бессмертия на одну порцию больше. Одно — ей, одно — Салайсу... и одно — Психее.

Внезапно Психея согнулась пополам, её тело сотряс глухой, разрывающий кашель. Алые капли крови, яркие, как рубины, брызнули на нежные лепестки у её ног.

Харон, стоявший в отдалении, рванулся вперёд, но Кетсия остановила его одним лишь взглядом. Он был всего лишь человеком. Человеком, павшим жертвой самой ужасной и удивительной силы — любви. И любил он Психею — ту, что была обречена с самого рождения. Даже если бы она была здорова, их союз был бы невозможен. Чистота крови — вот закон Странников. Дети от смешанных браков, рождённые с силой, были прокляты — они никогда не доживали до двадцати. Как Психея. Её сестра Амара, служанка, была пустышкой, лишённой дара, зато живой и здоровой.

— Сколько? — прошептала Психея, вытирая окровавленные губы. — Сколько мне осталось?

Кетсия промолчала. Произнести это вслух значило подписать приговор.

***

Сорок девять дней спустя лил бесконечный, тоскливый дождь. Сорок девять дней дождя. Сорок девять дней скорби, отливающей свинцом в душе Кетсии.

Ведьма стояла у порога, глядя на промокшего до нитки Харона. Он стоял как вкопанный, недвижимый, словно часовой, несущий свою бессменную вахту. Сорок девять дней он приходил сюда с одной и той же просьбой.

Он умолял о милости. О милости умереть и быть погребённым рядом с Психеей.

Вода струилась по его лицу, сливаясь со слезами, которые он уже даже не пытался скрывать. Он был тенью, призраком, прикованным к этому месту одним-единственным желанием — последовать за ней. В любой конец.

Сорок девять дней назад Психея умерла. Окончательно истлела, пытаясь вдохнуть защиту в украшения для свадьбы Кетсии. Железная насмешка судьбы: украшения она надела, но благословение не сработало. Неделю спустя Салайс, её жених, предал её. С её же служанкой. С Амарой. С сестрой Психеи. Он украл зелье бессмертия, предназначенное для Кетсии, и разделил его с той, кого любил. С той, кто думала только о своей любви, не думая о цене, которую заплатят другие.

Кетсия жестоко отплатила им обоим. И теперь, сорок девять дней спустя, она наконец была готова отпустить душу своей ученицы, предав её тело очищающему огню. А Харон... Харон просил последовать за ней.

Кетсия отступила, позволяя ему войти. Её лицо было бледным и истощённым, глаза — двумя бездонными колодцами, выжженными предательством и потерей. Она смотрела на Харона, и в её взгляде не было ни жалости, ни раздражения. Лишь холодная, безжалостная решимость алхимика, приступающего к последнему, самому важному опыту.

— Ты всё ещё здесь, — её голос прозвучал глухо, заглушая шум ливня. — Ты всё ещё хочешь этого?

— Я не уйду, — его голос был хриплым от непогоды и молчания. — Я не могу. Без неё... всё бессмысленно. Я прошу вас. Сделайте это. Свяжите меня с ней. Навечно.

Он упал на колени в грязь, не в силах больше стоять. Вода хлынула на него с новой силой, но он не замечал ничего, кроме её взгляда.

Кетсия медленно кивнула. Она повернулась и вошла в дом, и он, спотыкаясь, пополз за ней, как пёс, получивший долгожданную команду.

Внутри пахло травами, воском и смертью. В центре комнаты, на каменном постаменте, лежала Психея. Её черты были застывшими и совершенными, словно высеченными из мрамора. Магия Кетсии сохранила её тело нетленным, но не могла вернуть в него искру жизни. Рядом, на низком столике, стояли два кубка. Один — пустой. В другом плескалась густая, тёмная жидкость, от которой исходило слабое багровое свечение.

— Ты понимаешь, на что соглашаешься, мальчик? — Кетсия остановилась между ним и ложем Психеи. Её фигура казалась выше, наполненной древней, безжалостной силой. — Это не будет красивой сказкой о вечной любви. Это будет цепь. Оковы. Я не могу заставить души любить. Но я могу заставить их искать друг друга. Я свяжу вас узами ненависти и долга. Ты будешь её вечным стражем. Её защитником. И она — твоим наказанием и твоей целью.

Она подняла руку, и в воздухе возник серебряный кинжал с причудливой рукоятью.

— Твоя кровь — для связи. Её кровь, что я сохранила — для памяти. Моя сила — для вечности, — она провела лезвием по его ладони. Кровь, тёмная и густая, медленно наполнила пустой кубок. — Если ты когда-нибудь нарушишь свой обет... если ты откажешься от неё, от своей обязанности защищать ее... петля сомкнётся вокруг тебя. Ты будешь вынужден проживать этот день — день своей величайшей слабости и своего отчаянного выбора — снова и снова. Осознание своей ошибки будет твоим единственным спутником. Это будет ад куда более страшный, чем любая смерть. Ты всё ещё согласен?

Харон поднял на неё взгляд. В его глазах не было ни страха, ни сомнений. Лишь всепоглощающая боль и решимость.

— Я согласен.

Кетсия взяла его кровь и поднесла к губам Психеи, заставив мёртвые уста впитать её. Затем она взяла кубок с кровью Психеи и поднесла к его рту.

— Пей. И помни. Если спустя время, несмотря на ненависть, вы сумеете полюбить друг друга... этот выбор будет только вашим. Связь лишь подтолкнёт вас друг к другу, не более.

Жидкость обожгла ему горло, словно расплавленный металл. Мир помутился, закружился, наполнился чужими воспоминаниями: смех Психеи, её кашель, блеск её силы, её упрямство, её хрупкость. Он почувствовал, как что-то натягивается внутри него, как тугая струна, уходящая в никуда — к ней.

Кетсия начала читать заклинание. Её голос низко гудел, наполняя комнату древней силой. Воздух затрепетал, свечи погасли, и их сменил холодный, фантомный свет, исходящий от самих тел. На запястье Харона проступил знак — сложный, как паутина, похожий на засохшую каплю крови.

— Готово, — голос Кетсии прозвучал окончательно и бесповоротно. — Теперь вы связаны. В этой жизни и во всех последующих. Ищи её. Защищай её. Ненавидь её, если хочешь. Но никогда нарушай свой обет. Или петля заберёт тебя.

Она подошла к телу Психеи и коснулась его пальцами. Тело рассыпалось в прах, и тот прах был подхвачен невидимым ветром и унесён прочь — на поиски новой плоти, новой жизни.

Харон упал на пол, сжимая своё горящее запястье. Он чувствовал пустоту. И бесконечную, нерушимую связь. Он будет искать её. Вечно.

А Кетсия стояла над ним, смотря в никуда. Она дала им шанс — страшный, мучительный, но шанс. И теперь ей предстояло другое вечное наказание — жить с памятью о предательстве и с знанием, что её дар обрёк на вечные страсти не только её, но и две другие души.

Дождь за окном стих. Наступила тишина. Тишина перед вечной бурей.