21. она у вас?
сквозь остатки тяжелого сна я почувствовала, как чья-то рука осторожно, но настойчиво трясет меня за плечо. Я с трудом разомкнула веки - в комнате еще царил серый, холодный предрассветный полумрак.
Над кроватью склонилась оксана. она уже была одета, но волосы в беспорядке рассыпались по плечам. Я замерла , мгновенно стряхнув остатки дремоты, потому что ее лицо выглядело непривычно. в тусклом свете, пробивающемся сквозь шторы, я не могла сразу разобрать, то ли это был сильный испуг, заставивший её побледнеть, то ли глубокое, острое расстройство.
Губы её слегка подрагивали, а в широко раскрытых глазах застыло какое-то растерянное оцепенение. она смотрела на меня так, словно видела и не видела одновременно, и этот взгляд заставил моё сердце тревожно сжаться.
— Что случилось? — спросила я сонно, пытаясь продрать глаза и не понимая, почему в комнате воцарилась такая гнетущая тишина.
— Твоя мама звонила моей маме, она и твой отец тебя ищут. Только отец вот злой очень, а мама переживает за тебя. Моя мама начала заговаривать твою маму, чтоб у тебя узнать, надо говорить им, что ты у нас, или не говорить? — выпалила Оксана на одном дыхании, и я увидела, как в её глазах плещется настоящая паника, перемешанная с жалостью.
— Ни за что не говорите им, где я — резко выкрикнула я, буквально подскочив с дивана, словно меня ударило током.
Сон слетел в одно мгновение, уступив место липкому, холодному страху, который комом встал в горле. Я стояла босиком на холодном полу, тяжело дыша, а перед глазами сразу возникло лицо отца в те моменты, когда он бывал в ярости. Оксана вздрогнула от моего резкого тона и непроизвольно сделала шаг назад, прижимая руки к груди. Её лицо, и без того бледное в утренних сумерках, теперь казалось совсем белым, а губы беззвучно шевелились, будто она пыталась подобрать слова, чтобы успокоить и меня, и себя. В комнате стало невыносимо тесно от этой новости, и я чувствовала, как тишина за окном начинает давить на уши, превращаясь в тревожный гул. Оксана смотрела на меня своими огромными испуганными глазами, ожидая, что я буду делать дальше, и в этом её взгляде было столько неприкрытого расстройства, что мне на секунду стало совестно за свой крик, но ужас перед родительским гневом был сильнее.
Мы с Оксаной быстро вышли из зала, стараясь не шуметь, хотя половицы под моими босыми ногами предательски поскрипывали. В тесном коридоре, залитом тусклым светом единственной лампочки, стояла тётя Марина. Она крепко сжимала в руке трубку домашнего телефона, а провод закручивался в тугие спирали, выдавая её внутреннее напряжение.
Судя по обрывкам фраз, она разговаривала именно с моей мамой. Тётя Марина мастерски делала вид, что спросонья ничего не понимает, и изо всех сил пыталась «заплести язык» собеседнице, затягивая время. Её голос звучал нарочито удивленно и даже немного суетливо.
— Да ты что? Подожди, не части, Что случилось-то толком? - тянула она слова, бросая на нас с Оксаной быстрый, пронзительный взгляд. - А как это произошло? Ну-ка расскажи поподробнее, а то я спросонья в толк не возьму.
Она старательно заваливала мою маму лишними вопросами, цепляясь за каждую мелкую деталь, чтобы та не успела спросить в лоб: «У вас она или нет?». Тётя Марина то и дело хмурилась и качала головой, изображая крайнюю степень сопереживания. Было видно, как ей неловко лгать, но она держала оборону, давая мне те самые драгоценные минуты, чтобы я могла прийти в себя и решить, что делать дальше.
Я подошла к тёте Марине и посмотрела на тумбу, на которой стоял домашний телефон и рядом с ним корзинка в которой лежали ключи и рядом лежал блокнот с ручкой. взяв ручку в руки я написала на блокноте «не говорите им что я у вас» тётя Марина кивнула и продолжила слушать мою мать.
Я стояла почти вплотную к тёте Марине, почти не дыша, и из телефонной трубки, как из открытого ящика Пандоры, на меня выливался мамин голос - сорванный, дрожащий и полный обиды. Слышимость была пугающей: я разбирала каждое слово из её сбивчивого пересказа вчерашнего кошмара. Она в деталях описывала, как я сорвалась, как послала отца нахуй, глядя ему прямо в глаза, и как в ярости крикнула ему «жрать говно».
Сердце колотилось где-то в горле, когда я слушала, как мама цитирует мои слова о том, что семья хенкиных в тысячу раз лучше нашей. В её пересказе всё это звучало ещё страшнее и окончательнее, чем в тот момент, когда я это выкрикивала. Тётя Марина продолжала что-то понимающе мычать в трубку, пытаясь перебить поток излияний, но мама вдруг резко оборвала саму себя.
Её тон мгновенно изменился, став сухим и требовательным, и я буквально почувствовала, как она там, на другом конце провода, выпрямилась и приготовилась к ответу.
— Так ты ответишь на мой вопрос?— ледяным тоном произнесла мать, и от этого звука у меня по спине пробежал мороз. — Она у вас? Я только для этого звонила.
В коридоре повисла такая звенящая тишина, что я слышала, как тикают часы в кухне.
Тётя Марина выдержала паузу в долю секунды, её лицо при этом не дрогнуло ни единым мускулом. Она ответила с поразительным, обезоруживающим спокойствием, которое совершенно не вязалось с тревожным контекстом разговора.
— Нет, что ты, она не у нас, — произнесла она ровным, будничным голосом, словно речь шла о погоде. Ни тени волнения, ни малейшего намёка на ложь в её интонации не было. — Мы её как видели маленькой в шесть лет на свадьбе у Мироновых, так и всё, — добавила она, и я почувствовала, как её взгляд на мгновение скользнул по моему застывшему лицу. — С того момента мы её, можно сказать, и не помним.
Мамина ярость и требовательность в трубке разбились о эту стену ледяного спокойствия и абсолютного отрицания. Тётя Марина говорила так убедительно, так обыденно, что даже я на секунду засомневалась, стою ли я вообще здесь, в этом коридоре.
— И ты мне сейчас говоришь, что она не у вас? Ты мне нагло врёшь, сестра ещё называется — этот упрёк прозвучал особенно неприятно . Тётя Марина раскинула брови, и мне казалось что сейчас она перебьет мою маму и выскажет ей очень не приятные слова и разнесет мою некудышную мать по фактам.
Но мама уже неслась вперед, обещая последствия.
— Ну ты не думай, что я это так оставлю, — её голос стал жёстким и окончательным. — Мы же приедем и проверим вашу квартиру. Ждите.
После этих последних слов в трубке раздались короткие гудки.
Тётя Марина тяжело вздохнула и из родительской комнаты вышел Константин Анатольевич застегивающий воротник голубой рубашки.
Тётя Марина рассказала все своему мужу, а я стояла в ступоре не зная что делать.
Осознание того, что времени не осталось, подбросило меня с места. В зале я лихорадочно схватила сумку: пальцы дрожали, когда я выуживала черные спортивки на резинках и серую толстовку «Thrasher». Переоделась за секунды, буквально впрыгнув в одежду, запихала домашние вещи внутрь и выдернула телефон из розетки. Последним рывком закинула расческу, застегнула молнию и вылетела в коридор.
Там, присев на корточки, я натянула еще хранящие тепло батареи кроссовки. Ветровка, шапка, сверху - капюшон толстовки. Сумка привычно легла на плечо. Посмотрев на тетю Марину и дядю Костю, я почувствовала, как к горлу подступил ком. Я крепко обняла их по очереди, вдыхая родной запах этого дома.
— Спасибо за гостеприимство, я вас очень люблю, вы для меня вторая родная семья, — быстро проговорила я, оглядываясь на дверь. — Я некоторое время где-нибудь перекантуюсь и, может быть, вернусь, а пока мне нужно срочно бежать.
Когда ко мне подошла Оксана, я притянула её к себе для объятия, я прошептала ей на ухо
— Я буду на базе. — отстранившись я взглянула ещё раз на всех.
— извините, диван не заправила, прошу вас это сделать за меня, чтоб убрать лишние подозрение. Сделайте все чтоб они не поняли что я была тут. — Не дожидаясь ответа и не оборачиваясь, я выскользнула за дверь, спустилась по ступенькам и выскользнула на прохладную, утреннию улицу.