Ты Мона Лиза, а я да Винчи.
— Вам не кажется, милорд, будто мы живем подобно розам? — Голос звучал слабее прежнего.
— Вздумалось-с философствовать? Ну-с, удиви, моя Лиза, — касаясь вздернутых сосков девушки, прошептал Самуэль.
— Этот дар Господа срывают в разгар цветения, не давая возможности для раскрытия истинной красоты. Детей в самом раннем возрасте отправляют в школы, создавая из неординарного мышления — обыденное и скудное. Их причудливым эллипсам сознания приходится встраиваться в рамки. В уменьшающиеся рамки. Доходит до того, что люди знают лишь три действия. Молиться, трахаться и срать...
Самуэль легонько шлепнул Аманду по ключице, будто ругая за брань, но завороженно продолжил слушать.
— Но что же ужаснее? — разгоряченно воскликнула Аманда. — Розы в расцвете сил срывают, когда они у своей цели, у своей свободы. Но есть и нераспущенные, которых ради забавы угнетают. Так что ужаснее, повторюсь? Никогда не видеть этой свободы, никогда не распуститься или все-таки насладиться мигом той свободы, что через несколько минут у тебя отберут? Что ужаснее? Жизнь в неизвестности или в чувстве невозможности возвращения обратного?
— На что ты намекаешь? — грубо процедил Самуэль.
— Я видела эту свободу. Чувствовала ее воздух. Была частью ее цели. Я...
Глаза, до этого пылающие огнем решительности, вновь смиренно опустились, когда Самуэль коснулся ее сокровенного места.
— Запомни, глупая моя. Ты Мона Лиза. Произведение высочайшего искусства. Я твой да Винчи. Я гений, создавший шедевр. И пока ты в расцвете сил, твое тело принадлежит мне.
Я Мона Лиза, а он — да Винчи.
Я Ева, а он мой Бог.
Являюсь ли я его собственностью? В чьей я власти?
Точно. Я во власти его тела, эрекции, возбуждения. Во власти похоти и разврата.
Но если священник, ментор сего безобразия, а он служитель Бога, не значит ли это, что сам Бог, посылая на землю последователей своих, наблюдает лишь картину оргии и безграничного утоления утех? Неужели весь мир для него - порно?
Я Мона Лиза, а он — да Винчи.