Пуля в лоб

Леон

Темнота не была пустой.

Она постоянно шуршала, давила на виски, заполняла лёгкие так, будто я вдохнул воду. Иногда из нее всплывали отрывки голосов — обрывистые, далекие. Иногда — шаги. Лёгкие, но уверенные. Злые. Узнаваемые.

Алексия.

Каждый раз, когда её шаги приближались, где-то внутри начинало саднить, словно тело вспоминало удар, которого не было. Впрочем, там действительно не было удара.
Там была кровь.

Слишком много моей крови.

⸻

Когда сознание вернулось по-настоящему, я сперва подумал, что ослеп — белый свет бил в глаза так будто кто-то ткнул мне фонарик прямо в сетчатку.

Потолок.
Белый.
Гладкий.
Больничный.

Я медленно вдохнул — грудь отозвалась глухой, тянущей болью.

Жив.
Где-то на границе между «повезло» и «лучше бы не надо».

Я попытался двинуть рукой — получилось едва-едва, как будто пальцы перестали быть моими. Голова кружилась даже от попытки повернуть её в сторону.

Память, как разбитый экран телефона — мерцает, мигает, показывает только куски.

Лестничный пролёт.
Запах бетона, пыли и крови.
Её кровь на моих пальцах.
Моя — стекающая по ребрам.
Её тяжесть на моём плече.
Её голос — глухой, злой, упрямый.
Я держу её под руки, тяну, тяну, тяну...

А мир вокруг становится всё темнее.
Я чувствую, как ноги подкашиваются.
Как грудь сжимает холод.
Как тепло течёт по животу и ногам — моё тепло, моя кровь.

И потом — провал.

Не удар.
Не враг.
Просто... тело решило, что пора выключиться.

⸻

Дверь палаты скрипнула так тихо, будто открывалась сама по себе.

Я не поворачивался — это было выше моих текущих возможностей. Но взгляд скользнул в сторону.

Она вошла.

Первое, что бросилось в глаза — она выглядела... сломанно.
Не физически — из неё давно уже не выбьешь так просто силу.
Но внутри — что-то было перекручено, словно её держали в тисках весь месяц, пока я лежал в коме.

Волосы собраны кое-как.
Куртка мятая.
Под глазами синяки, как после недель без сна.
Щёки впали.
Она похудела.

И это... странно.

Она остановилась у двери, руки в карманах. Секунда — и я понял, что она раздумывает, зайти к кровати или развернуться обратно.

Но всё-таки зашла.

— Ты... очнулся, — сказала она тихо.

Слова простые. Но голос — будто царапина.
Колкий, неуверенный.
Я никогда не слышал, чтобы Алексия так говорила.

Я хотел ответить, но горло хрипело, как старый двигатель.

Она двинулась ближе.

Каждый шаг был будто выстрел — точный, сдержанный.
Она не смотрела на меня прямо — взгляд упрямо скользил по полу, стенам, окну, только не на меня.

Она села на стул у кровати — небрежно, почти грубо. Нога на ногу. Локоть на колено. Взгляд — куда угодно, только не на мои глаза.

— Только не вздумай разговаривать, — сказала она. — Врачи сказали, что ты пока смертельно бесполезен.

Вот она — привычная Алексия.
Резкая.
Холодная.
Злая.

И всё же... голос дрожал. Еле заметно, но дрожал.

Мы молчали почти минуту. Только аппарат рядом ровно пищал.

Пи-пи.
Пи-пи.
Ты жив.
Пока что.

Она резко вдохнула, будто делала что-то неприятное.

— Ты... помнишь что-то? — спросила она.

Её голос прозвучал слишком осторожно.

— Частично, — хрипло ответил я.

Она кивнула.
Без удивления.
Как будто знала, что так и будет.

Пальцы её руки дёрнулись — она стянула кожаный браслет на запястье туда-сюда, будто пыталась занять руки, чтобы они не дрожали.

Это было неправильно.
Алексия никогда не дрожит.
Никогда.

— Я думала... — она сглотнула, губы дрогнули. — Я думала, что ты не выживешь.

Она сказала это так, будто призналась в преступлении.

Я молчал.
Ничего не отвечал.
Потому что не знал, что она хочет услышать.

Она продолжила, уже быстрее, будто боялась, что передумает:

— И да, я ходила сюда. Каждый день. Потому что... — она запнулась и почти прошипела: — Потому что из-за меня тогда тебя и пробило. Понятно? Вот поэтому.

Я бы усмехнулся.
Если бы мог.

«Из-за меня».
Вот что её грызло.

Не страх.
Не симпатия.
Не нежность — её у неё нет.

Вина.

Такая тяжёлая, что она целый месяц ходила по больницам, сидела возле койки, где я только дышал.

Никто её не заставлял.
Она не обязана была.
Тем более мне.

И всё же — она приходила.

Не потому что так правильно.
А потому что не могла не прийти.

Она впервые за всё время подняла на меня глаза.

И в них было то, от чего стало... неприятно.
Как будто внутри меня что-то качнулось.

Она боялась.

Не врагов.
Не ран.
Не смерти.

Она боялась увидеть, что я не проснулся.
И что это — её вина.

Алексия Рейн — человек, который рвёт любых, кто стоит у неё на пути, не думая о последствиях, — боялась из-за меня.
Абсурд.

И всё же — факт.

Я закрыл глаза, на секунду спрятавшись от её взгляда.
Потому что этот взгляд был слишком прямым.

Открыл.

Она всё ещё здесь.
Не отвернулась.
Не ушла.

Просто сидела. Тихо.
Присутствуя.
Дыша рядом.

Связь выросла между нами не из тепла, не из нежности.
Нет.

Из крови.
Из боли.
Из того, что мы оба должны были умереть — но не умерли.

И самое странное — я не знал, что теперь с этим делать.

Она тоже не знала.

Поэтому мы просто сидели в этой белой, душной палате, пока аппарат рядом продолжал отбивать ритм, который, казалось, теперь принадлежал не только мне.

Пи-пи.
Пи-пи.

Жив.
Пока что.