20 глава
Когда Широ встала и произнесла своё "мне нужно подышать", тишина накрыла всех, словно плотно натянутое покрывало. Даже птицы, кажется, замолкли на секунду. Она ушла — а за ней осталась пустота.
Все сидели молча. Никто не знал, что сказать. Или, может быть, знали — но понимали, что любые слова сейчас будут звучать как шорох бумаги в тишине храма.
Кохаку сжала кулаки на коленях. Её взгляд был направлен туда, куда ушла Широ. Она не знала её близко, но сердце отзывалось резонансом — как будто потеря отца отозвалась в ней самой. Она вспомнила, как потеряла свою мать. И как отец стал для неё единственным оплотом. Сердце болезненно сжалось.
Ген отвёл взгляд, но на мгновение — впервые за долгое время — на его лице не было ни полуулыбки, ни игры. Только усталость и тень сожаления. Он выдохнул, почти беззвучно, будто сдерживая ком в горле. Психология — это одно. А видеть такую боль — совсем другое.
Хром хотел было что-то сказать, но замер. Он чувствовал себя беспомощным. Он был из тех, кто всегда стремился действовать, решать, спасать. Но сейчас... Он только сидел, вжав плечи, будто и ему стало тяжело дышать.
Но тише всех сидел Сенку.
Он не поднял головы. Его волосы скрывали лицо, но руки были плотно сжаты, как будто он удерживал сам себя от того, чтобы не разломаться.
Для него Бякуя был не просто учёным. Не просто героем. Он был отцом.
И теперь он понял — окончательно, бесповоротно — что Бякуя больше нет. Что он умер… много лет назад. Что остались только голоса, обрывки в воспоминаниях, и глаза его дочери, в которых отразился весь тот невысказанный, страшный и такой человеческий ужас — потерять навсегда.
Сенку медленно поднял взгляд. Его голос прозвучал хрипло, как будто выжжен:
— Она сейчас чувствует то, что я от себя оттолкнул. А она... она проживает это по-настоящему.
Он не добавил больше ни слова. Просто встал и ушёл в другую сторону. Не за Широ — он уважал её просьбу. Но ему тоже нужно было пространство.
Все остальные молчали. Потому что иногда — единственное, что можно дать другому человеку — это тишина, которая говорит: «Мы рядом. И мы понимаем».
Она не помнила, как вышла из деревни.
Ноги сами несли её туда, куда разум идти не хотел — в старый, давно забытый домик. Тот, что она построила, когда только очнулась. Ещё до того, как встретила Кохаку и остальных. Дом без прошлого, без памяти, просто укрытие... теперь снова стал её убежищем.
Только теперь — от самой себя.
Она переступила порог, не включая свет, не ища тепла.
Закрыла за собой дверь. Прислонилась к холодной стене и медленно сползла на пол.
Плечи дрожали. Вначале — почти незаметно.
Но потом это стало чем-то большим.
Звуки начали прорываться — сдавленные, рваные.
Плач превратился в рыдания. А рыдания — в крик.
— ПРАСТИ ПАПА, ОТЕЦ!.. — сорвалось с её уст, как будто голос вырывался из самых глубин души.
— Я столько хотела тебе сказать... Я...
Голос её надрывался, горло болело, но она не могла остановиться.
— Почему... почему ты ушёл?! Почему ты оставил меня одну?!
— Я так скучаю по тебе... мне так больно... — уже шёпотом, задыхаясь от слёз.
Её пальцы вцепились в волосы, голова опустилась на колени.
Она качалась вперёд-назад, как ребёнок, забывший, что такое утешение.
Это была не просто потеря. Это была пустота.
Боль — глубокая, как бездна. Она не просто чувствовала её — она была ею.
---
Психоэмоциональный разлом внутри неё расширялся...
> Первая часть её — безумие.
Взгляд стал стеклянным, полным огня.
Она встала на ноги, покачнувшись, подошла к полке и одним движением смахнула с неё всё — баночки, книги, стекло разбилось.
Она кричала снова, но теперь это был не зов, не молитва — это был выплеск.
— НЕНАВИЖУ! — орала она. — ЭТО НЕСПРАВЕДЛИВО! ЭТО... НЕ МОГЛО СЛУЧИТЬСЯ!
Её кулаки сжимались, кровь сочилась из ладоней от вонзившихся осколков.
Но она не замечала.
Она горела.
И где-то в этой боли появилась усмешка. Кривая. Леденящая.
— Знаешь, папа... может, это и есть мой предел. Может, я... просто недостаточна.
Её тело дрожало. Она говорила, будто с ним — с отцом.
С тем, кого больше нет.
> Вторая часть её — тишина.
Она села обратно. В точности на то же место.
Всё вокруг было словно в тумане.
Слёзы не лились больше.
Лицо стало пустым, безжизненным.
Она смотрела в одну точку, будто пытаясь вспомнить, зачем она вообще существует.
Слова в голове звучали монотонно:
Он не вернётся. Никогда. Никогда больше я не услышу, как он говорит моё имя. Никогда не скажет, что гордится мной. Никогда не обнимет, не успокоит. Никогда.
Никогда.
---
Она — две противоположности одного разбитого сердца.
Первая кричит:
Я ЧУВСТВУЮ СЛИШКОМ МНОГО! Я НЕ МОГУ ЭТО ВЫДЕРЖАТЬ!
Вторая шепчет:
Я больше ничего не чувствую… Я — пустота.
Это был не просто траур. Это была встреча с абсолютной утратой, той, что не оставляет от человека ничего целого.
Не было слов.
Не было смысла.
Был только крик в темноту, в надежде, что где-то, хоть где-то, он её услышит.
— ПАПА! Я ЛЮБЛЮ ТЕБЯ! — кричала она, изо всех сил, срывая голос, — ЧТО БЫ НИ СЛУЧИЛОСЬ, Я ВСЕГДА БУДУ ЖДАТЬ И ПОМНИТЬ ТЕБЯ!
— Я ОБЯЗАТЕЛЬНО ВЕРНУ ЦИВИЛИЗАЦИЮ! ХОТЬ ИЗ ДРУГОГО МИРА, ХОТЬ ИЗ НЕДР ЗЕМЛИ — НО Я НАЙДУ ТЕБЯ! ОБЕЩАЮ!
Эхо её слов разнеслось в темноте, среди ночного ветра и шорохов леса. Домик, ставший временным убежищем, дрожал от её голоса и боли.
Но ответа не было. Только тишина.
Слёзы лились без конца. Горло сжалось от рыданий, сердце колотилось, будто хотело вырваться из груди.
Она захлёбывалась всхлипами, уже не различая, плачет ли или просто задыхается.
Ком в горле душил её.
Она скручивалась на полу, словно пытаясь спрятаться от боли, от мира, от себя.
Сколько времени прошло, она не знала — казалось, ночь длилась вечность.
Часы могли показывать два… или три утра.
Но её всё ещё трясло.
Папа... папа… только бы он был рядом…
---
И вдруг...
В дверном проёме мелькнула тень.
Высокая фигура, чёткий силуэт на фоне лунного света.
Она подняла голову сквозь слёзы, с трудом различая очертания.
Глаза были распухшими, щёки — красными от слёз, дыхание — прерывистым.
Кто это?.. Неужели?..
— Широ… что ты тут делаешь?..
Этот голос…
Глухой, уверенный.
Сильный.
Цукаса.
Она бы узнала его голос даже в аду.
— П-пош... пошёл... прочь…! — с трудом выдавила она, — мне... н-нечего… сказать… тебе…
Голос дрожал, каждый звук давался с усилием. Её тело тряслось от истощения и слёз.
Но и Цукаса не двигался с места.
Он просто смотрел на неё.
И голос его стал мягче:
— Я не мог пройти мимо…
— Мы с тобой… да, мы враги.
— Но видеть тебя в таком состоянии…
— Это выше любых конфликтов.
Он подошёл медленно, без резких движений, как будто боялся спугнуть.
Её руки были прижаты к груди, она всё ещё пыталась оттолкнуть его — но сил не осталось.
И когда он осторожно, почти неуверенно, накрыл её своими руками, она не сопротивлялась.
Впервые — за всю эту бесконечную ночь — она почувствовала, что не одна.
Цукаса молча сел рядом, обнял её и прижал к себе.
Пальцы осторожно скользили по её спине, успокаивая.
Плащ из львиной шкуры лёг на неё, укрывая теплом.
— Всё будет хорошо, — прошептал он.
— Просто… дай себе время. Не нужно быть сильной всё время.
Она дрожала у него в руках, но голосов уже не было.
Только выдохи.
Только боль.
Но в этой боли… впервые появилась нить покоя.
И так, укачанная неожиданным утешением врага,
Широ уснула в его объятиях.
---
Утро.
Солнце едва коснулось окон, когда она открыла глаза.
Рядом всё ещё был Цукаса.
Его рука покоилась на её плече.
Он не ушёл. Он просто сидел, охраняя её тишину.
Как будто всё время был рядом.