A letter with an address from the past

Когда Лалиса открывает этим утром свои глаза, первым рефлексом в её теле является оглушительная боль. Она хмурится, кусает губы в попытках не застонать болезненно и с горем на пополам пытается на кровати присесть, осматриваясь. Больничная палата.
Как же уже осточертели за эти дни угрюмые однотипные стены.

Мозаика в её голове в целую картину складывается до раздражительного медленно, но так бывает, когда на тебя нападают сзади и пытаются лишить сознания, не учитывая ни род твоей деятельности, ни тем более возможную физическую подготовку, которую в обязательном порядке проходят все студенты полицейской Академии и агенты. Девушка уже даже устала сталкиваться каждый чёртов раз с одним и тем же.

— С пробуждением, сестрица, — становится  первым звуком в этом по-настоящему унылом месте. Юци как никогда кстати. Время раскладывать всё по полочкам.

— Итак? — с намёком вопрошает она, жмурясь от яркого света солнца, и оборачивается к усевшейся по левую сторону от её постели младшей. В руках у той пакет с гостинцами и какие-то в несколько раз сложенные листы.

— Накрыли. Главврач точно присядет на приличный срок. Всех его поддельников сейчас допрашивают наши в посольстве, и они с любой радостью и содействием рассказывают о всём, что тут происходило, стоило лишь намекнуть им, что помощь будет рассмотрена в качестве возможного смягчения. Особенно если они сами имели ко всему этому беспределу как можно более дальнее соприкосновение. В остальном пока ещё разбираются, но слышала, что обвинение в убийстве дипломата также связали с этим. Попахивает международным скандалом.

— Ну и мракобесие же, — закатывает глаза Лиса, и переводит внимание на руки сестры. — И что это тут у нас?

— А то вы не видите? Неужели вас не только по голове приложили? — как давно обе Манобан по-настоящему не выдыхали от напряжения и изнуренности, как давно не позволяли просто немного поехидствовать. Всё по уставу, да по правилам. Ни одна из них не скажет, но они очень скучали по этому. — Это тебе. Мне сегодня утром передала Чэрён. Сказала важно, но я не заглядывала, попросили просто передать. Полагаю, ты знаешь от кого это. — пакет отправляется на тумбу, а вот те самые бумаги в ожидающие их руки.

Лиса не медлит. Разворачивает быстро, цепко, но аккуратно, чтобы ничего не смять и не порвать. Бумага безумно приятная на ощупь, и на коже ощущается весьма мягко. От неё пахнет травами.

— Агент Юци, это срочно. — в палату даже без стука вносится молодой парень, и чуть прокашлившись приводит дыхание в порядок под стальными взорами там находящихся. Он неловко перескакивает с одной на другую глазами, и старается вешать уже более положенно его статусу помощника следователя. — Нашли туристов. Живых. Сейчас оказывают первую помощь. Просят вашего присутствия.

— Иди, — подталкивает старшая оглянувшуюся на неё брюнетку. — Долг не ждёт. Спасибо, что навестила и передала. Потом расскажешь новости.

Манобан Юци пальцами трёт виски, чтобы снять мигрень, и не очень-то и спешно поднимается, чтобы идти по зову профессии. Но делать нечего – таков порядок исполнения. Найти, допросить, помочь с выяснением причин и обстоятельств. Сама же выбирала.

— Выздоравливай. — последнее, что долетает до слуха, прежде чем Лиса чуть ухмыляется одним уголком губ, опуская взгляд на, судя по всему, письмо.

***

«Знаешь, я всегда мечтала о такой жизни, в которой будет много смеха и веселья, и как можно меньше страха, боли, и страданий. Только родные и близкие люди рядом, полное понимание, забота и уют. Но я совсем забывала, не учитывала, что жизнь – может кардинально поменяться. Даже за одну ночь.
Моя безвозвратно изменилась за восемь дней. Я потеряла почти всех, кого когда-либо любила, и оставила одного из оставшихся в живых наедине со своей утратой и горем, побоявшись за себя  просто позорно сбежала. Вон из страны, прочь из Карупаса. Запретила себе даже думать и вспоминать. Как глупо, правда?

Что же, я действительно это понимаю. Теперь – да. Наверное, мне бы стоило извиниться, да нужны ли извинения сейчас, после стольких лет? Кого это нам вернёт? Всему должно быть своё время, место и обстоятельства. Долгий период своей жизни я это отказывалась понимать.

Отказывалась, когда в больницу попала с обострением ПТСР Чеён – одна из двух дорогих сердцу людей и подруг. У неё были панические атаки, можешь этому поверить? Ни я, ни Чэрён не могли замечать этого за тем, как та ярко и жизнерадостно всегда улыбалась. Она смеялась так громко, но плакала так тихо. Чэрён уже после призналась мне, что её старшая сестра боялась, ненавидела врачей. В детстве ей слишком многое пришлось вынести от них. И это всего лишь из-за того, что у неё декстрокардия. Как безобразно, совершенно бессердечно – загонять человека в клетку, причинять ему моральные травмы, и надеяться, что ничего за это не будет. Им и не было.
Я долгое время не знала, почему семья Ли переехала. Просто потому, что беспокоилась о своей, перестала понимать, что проблемы не только у меня одной. Чан ведь исполнял свою мечту. У него были замечательные друзья, любимая работа, и интересная ему самому жизнь. И это, правда, чертовски восхитительно. Я была искренне рада за него. Он смог. В отличии от наших родителей, по-настоящему смог исполнить её. Они не понимали его. Говорили музыка – ненадёжная. Вдохновение, будто дуновение ветерка – его может не быть. Нужна реальная, стоящая затраченных нервов и усилий работа, способная прокормить. Но Чан, мой любимый, гордый Чан горел. Беспамятно посвятил себя музыке. Ты бы слышала, как долго и с каким восторгом он мог рассказывать о ней. С каким трепетом. С какой искрой. Я не могла осудить. Только не его. Мы с Кристофером – всегда были вместе. Наши родители очень много работали, и хотя получали на самом деле хорошие деньги, особенно здесь, в Карупасе, где считались лучшими в своих отраслях, но они были... Далеко. Они уставали, изнемогали. Отдавали ради семьи все, полностью поглощенные работой, вот только... Мне не хватало тепла. И когда брат сказал, что поступил. Что все его годы обучения окупились, что теперь он уедет в Корею, куда так стремился... Я испугалась. Я так невыносимо боялась одиночества. Оно терзало меня ночами, не давало спать и даже лишний раз сделать вдох полной грудью. Да, любила – безмерно. Но Чан должен был уехать.
Отпустить его стало для меня тем, что меня едва не сломило. Он звонил каждую неделю, мы разговаривали, как и раньше, часами, да только... Его глаза. Они перестали сиять так ярко, как дома. Он страдал из-за родителей, которые не могли принять его выбор, хотя и понимали, и не препятствовали осуществлению всех ведущих его целей. Просто в своё время они обожглись, и не хотели для него той же участи.
После его отъезда и мама, и папа ещё ожесточённее впали в серые и однотипные будни. Это было кошмаром для меня, – медленно и верно, я понимала, что и моя жизнь точно такая же невзрачная фотопленка незначительных событий. Именно тогда в ней возникли близнецы Ли. От них исходила сносящая с ног энергетика жизни. Может быть ты мне не поверишь, но меня совсем не волновали причины их переезда, пока мне было с кем разговаривать. Мы подружились очень быстро. Чеён и Чэрён – настолько неописуемо изумительные люди. Последний год старшей школы стал едва не сказкой. Раем. Я думала, верила, надеялась, что всё ещё может измениться. Мы поступим в Сеул, будем  учиться, как и Крис, где хотим, и сможем. Всё сможем. Нет ни рамок, ни границ.
Но одной ночью всё пошло наперекосяк. У Чеён — паническая атака. Мы даже не знали, что произошло. А причина так банальна, – фильм. Мы просто смотрели ужасы. Вообще очень часто собирались вместе в чьей-то из комнат и устраивали киномарафон. Я не знала, что больницы незакрытый гештальт. Нам ничего не сказала за весь фильм, просто ещё одна история о каких-то совсем странных случаях и врачах, ничего такого, мы вместе посмеялись над тупостью происходящего, и когда первой заснула именно Чеён, мы с Чэрён потом ещё посмотрели другой ужастик. Даже она сказала уже потом, в больнице, что с момента переезда у сестры не было приступов. Кому же как ней было знать, правда? Но Чеён оказалась неподражаемой актрисой, чтобы не доставлять неудобства закрыла всё в себе. Замолчала. И так ведь уже сменили обстановку, куда ещё больше перемен и хлопот. Не захотела доставлять проблемы, можешь поверить? Мы были самыми близкими друг другу людьми, – но она страшилась, что принесёт хлопоты. Неужели я была настолько плохой подругой, что не заслужила доверия? А Чэрён? Они же сестры. Но ни слова. Меня так это поразило.

Я часто навещала её в больнице. Но Ли становилось лишь хуже. Конечно, в больнице ей не помогли. Она не давалась врачам. Даже описать будет крайне тяжело и трудно, как та истерила и вырывалась, как билась в агонии, если к ней подходил врач. Ей постоянно кололи успокоительное. Вся её кожа – сплошь в дырочку. Синяки от инъекций, разноцветье фиолетово-лиловых, изумрудно-зелёных и пылающе-красных из-за разодранных в кровь царапин в приступе безумства. Мы все были в отчаянии. Её мать, прелестная госпожа Джуён – вернулась в Тэгу, откуда они были родом, и намеревалась советоваться с врачами, которые до этого наблюдали её дочь. С ней не было связи. Она не писала, не звонила. Отец же, Ли Сонхи – сам врач, был бессилен.
Каково это – спасать жизни других людей, и не быть способным помочь своей собственной дочери? Никто не знал, чего ожидать, – ей не становилось лучше. Наоборот, с каждый разом ещё хуже. Ещё ужаснее. Мы с Чэрён не понимали, что творилось. А их отец ни разу не пересёк порога палаты. Я сначала думала, что это из-за его горя. Но Чеён всегда кричала, что врачи её убьют. Скажешь бред? Понимаю. Я тоже так думала. Что это из-за травмы, что она ещё может поправится. Но Ли так редко приходила в себя, – с моим посещением день ото дня словно увядяла на глазах. Её извели. Уже не было причины не верить таким ненавистным словам. А ведь всегда улыбалась.
В тот день я пришла навестить её вместе с родителями. Упросила, едва не умоляла. Может они бы что-то поняли. Они долго разговаривали. На моей памяти это был первый и последний длинный разговор, в котором та участвовала полностью и была вменяема. Она уверяла, что с врачами здесь не чисто. Что препараты – не седативное, и что отец знает больше, чем говорит. И родители поверили. Я до сих пор не знаю почему, больница – государственная, и они сами связаны непосредственно с правительством. Были. Почему и что – было для меня загадкой. Ты когда-нибудь слышала о генной инженерии? Кто бы мог подумать?
Опыты над людьми запрещены во всех странах. Кого бы остановило. Чеён была права. Но кто бы стал слушать "больную" девчонку, не так ли? Мои родители. Они решили влезть в это. Их быстро заметили, представь, просто сказать, что уехали в командировку, и пропасть? Без возможности с ними связаться. Они что, агенты международной разведки? Почему сразу оба... Это было жестоко.

Мне было восемнадцать. Конечно я была до смерти напугана всем происходящим. Буквально остаться одной – брат с бабушкой в другой стране, где я даже ни разу не была, а здешние умерли пару лет назад, и никого. Что мне оставалось делать? Я умоляла Чана вернутся. Знать бы только, в каком моральном раздрае и безумстве тогда позвонила ему в первую ночь, оставшись дома одна. И он приехал. Теперь, смотря на всё это с позиции уже знающего человека, я понимаю, что не надо было. Ему не стоило быть здесь.
Он искал родителей, он беседовал с Чеён.
Ей было уже настолько всё равно, что становилось жутко. Чем только можно было её так напичкать. Но я не могла быть с ними в палате, мне нужно было пытаться помочь и Чэрён. Она ведь тоже осталась одна. Мы должны были держаться вместе, когда всё вокруг нас рушилось как песчаный замок морским приливом. Ей ведь тоже пришлось несладко, – мама заграницей, папа едва ли разговаривает с ней и сестрой, сестра... А сестра совсем другой человек.
У меня хотя бы был Кристофер. У неё – ни души. Почему я допустила это?
Как можно было стать такой эгоистичной... Кошмар набирал обороты.

Может, в этом нет нашей вины.
Чеён и Чан в те дни были вместе. Он почти провожал её, понимая, что она уже вряд ли выберется. И разузнавал всё. Пытался поймать врачей, подслушивал, вынюхивал. Я боялась. Боялась того, что как и родители – пропадёт. Знаешь, что было самое удивительное? Они действительно нашли. Всё. Родителям удалось зацепиться за опыты над людьми, не знаю как, но они могли и впрямь подтвердить, что дело дрянь. Генная инженерия. Что же, маленькая страна – большие тайны. Кому бы понравилось, что в его грязном белье роются? Их попытались обвинить в клевете. Дело едва не дошло до суда. Но судить уже было некого – несчастный случай. Попали в автомобильную катострофу поздно ночью, не справились с управлением в плохих погодных условиях. В пустынях часто бури. Мы не видели даже тел. Кристофер правда ещё был жив, и останавливаться и теперь не собирался. Не знаю, вышло бы у него что-нибудь в ином случае, но не повезло. Не повезло наткнуться на хулиганов, когда мы с ним вдвоём шли переулками из больницы домой. Местные очень религиозный народ, кто бы это только не знал. Спустя столько лет было так глупо обвинять нас в другой вере. Самое противное – он ведь спасал меня. Мы пытались бежать, забрели на самые окраины, где пустыни, редкие деревья, и полным полно места и редкие прохожие.
Я превосходно умела пробираться в труднодоступные места и лазить по деревьям, и в рекордные сроки могла забраться глубоко в крону, в темноте труднее, но не только мне – тяжелее увидеть снизу. Я видела всё. Я слышала всё. Всё закончилось так быстро, ножевые ранения, избиение до полусмерти и рассеченная об острые камни заброшенных зданий голова. Меня нещадно воротило, и хотя я звонила сотни раз отцу Чэрён, было уже бесполезно, он не успел за те жалкие сорок минут, которые нам пришлось спасаться от убийц. Он приехал слишком поздно. Ещё в медицинском халате, запыханный, с судорожно блестящими глазами, едва выскочил из машины и бросился ко мне. Я не могла говорить. Не могла объяснить, что произошло. Меня только мутило и бросало из стороны в сторону. На моих глазах убили моего брата. Из-за меня. Спасать уже было некого, господин Сонхи констатировал смерть. Травма головы несовместимая с жизнью.
Это был ещё не конец. Чеён. Она покончила жизнь самоубийством. Помнишь, я говорила, что все мы были близки? Но одного я так и не сказала. Ли Чеён была влюблена в моего брата. Для неё это тоже было невозможным пережить ударом. Я мутно помню, что происходило дальше. Лишь в общих, фактических фрагментах.
Бабушка по материнской линии, Пак Йесу, организовывала похороны, и пыталась понять, что произошло. Я не знаю, о чём ей рассказал Ли Сонхи, да и мне было уже не до этого. Мой мир рухнул.
Его похороны стали для меня последней каплей. Мы с бабушкой уехали сразу после. С момента отъезда я больше никогда и ни с кем не связывалась. Я честно старалась идти дальше. Меня записывали к психологам и психиатрам, мне назначали курс лечения. Должно быть ты сможешь сопоставить факты и моё состояние на начало учёбы в Академии, и почему я терпеть не могла разговоры о семье. Может, я была слишком груба тогда.

Но, сможешь ли понять меня, если я скажу, что ты стала первым шагом в хрупкое равновесие, спустя годы которого, я всё ещё пытаюсь жить? Ты до дрожи в пальцах похожа на него. Своим упорством, своим стремлением к большему, к извечному самосовершенствованию. И любовью к семье. Это – больше всего резало по сердцу. Ты, как и Кристофер Рейнольдс, – незабываемая личность. Спасибо.

Прости, если я не смогла оправдать твоих ожиданий своим приездом, и я не знаю, встретимся ли мы ещё в этой жизни, и при каких поворотах и обстоятельствах, но... Я искренне благодарна тебе за помощь, и ещё сильнее за знакомство.
Надеюсь, у тебя будет всё хорошо в жизни, на работе, и просто в целом. Ты этого достойна.

Кому: Лили.»

***

«Привет, Чэрён.
Прости, но я действительно почти не знаю, что и сказать, и в тоже время хочу так многое. Может стоило бы начать с извинений. Мне правда очень жаль, что всё получилось именно так. И я не должна была оставлять тебя со всем этим совершено в одиночку. Мне жаль твою мать, которая от горя и потери старшей дочери, не смогла и дальше жить в этом мире. Она была прекрасной женщиной, и очень чудесной матерью.
Мне жаль твоего отца. Я не знала, что у него было на уме, и говоря откровенно, даже до сих пор не могу осознать всего. Но это всё равно слишком ужасно – потерять жену и дочь.
И... Мне по-настоящему невыносимо знать, что случилось с твоей старшей сестрой.
Ли Чеён была и моей лучшей подругой, такой непередаваемо яркой, крайне жизнерадостной и быстро запоминающейся, проникающей своей улыбкой в самую душу, и остающейся там навсегда. Так горько писать это зная, что с ней произошло в итоге. Иногда мне даже сейчас тяжело думать об этом, и я не могу и мысли допустить насколько больно тебе – той, от кого отняли самое ценное и важное. Вы были как единое целое, ты знаешь?
Как красками рассветили мою жизнь, и только благодаря вам мой последний школьный год настолько незабываемым.
Мне... Очень хочется знать, что хоть где-то из всех вероятностей развития тех событий была та – где все живы. Даже если бы мы не были знакомы, это всё равно было бы лучшим исходом.
Чэрён, я правда сожалею, что бросила тебя одну. Нет ни оправданий, ни хватит ни слов, чтобы выразить то, что я чувствую. Это ужасно. Полностью и без всяких поблажек. Я так замкнулась в себе, зациклилась лишь на своей боли, что совсем из виду упустила, что я была не единственной, у кого отняли всё. Это началось с нас обоих. Не стоило...
Много чего, на самом деле, не стоило делать и знать. Наивные. Глупые. Разбитые.

Знаешь, мы так и не выросли. Лиса сказала мне однажды, что я просто влюблена в свою боль. Не могу отпустить не потому что это выше, сильнее, а просто потому что не хочу. Вот так просто. Я не хотела принимать и этого, пока в реальности не поняла, что все эти годы жила прошлым. Уехала отсюда, бросила тебя, поступила в академию, и в мнимых попытках бегства, оставалась всё на том же самом месте пока все другие пусть и медленно, в своём темпе, но шли вперёд. Я застыла в том моменте, и только думала все эти годы, что смогла забыть и простить, принять и понять всё – при том свято и всеми способами избегая правды.
И если я – сбежала, то ты – осталась.
Что хуже: делать вид, что не помнишь, или наоборот ежедневно видеть всё то, что раньше было любимым, и понимать, что как прежде уже не будет. Негде, не с кем, не за чем. Могла бы танцевать, но и это бросила ради сестры, устроилась на работу, пыталась помогать, делать хоть что-то, пока я паниковала в незнании. Ты всегда была сильнее. Хотя мне и грустно было слушать, как всё потом сложилось у тебя, ещё тогда смогла понять, – я легко отделалась. У меня была бабушка. У тебя – никого. Печально было услышать, что с отцом вы больше не разговариваете, хотя вы остались последними друг у друга. Но я не могу осуждать. Не я. Особенно зная, как ты любила их всех. Просто тоскливо понимать, чем всё кончилось.
И несмотря на всё это, я хотела бы сказать тебе спасибо. За всё. За дружбу, за смех, за слёзы, за ночные посиделки и ленты фильмов, которые мы пересмотрели все вместе. За твой невероятно искусно заваренный чай. Никогда больше с тех пор я нигде не пила настолько изысканный чай. И, особенно, за твоё открытое и большое сердце.
За всю ты поддержку, которые ты мне оказывала. За все те шутки и бои подушками. Я знаю, как мы могли выводить из себя вместе с Чеён, но ты никогда не кричала.

Откровенно говоря, даже сейчас я со всей тяжестью осознаю, что не смогла бы сказать тебе это глядя в глаза. Ты помнишь в каком я была состоянии. Прости меня за него. Нужно было поговорить с тобой лично, не так как я – скрываясь за написанным от руки строчками и предложениями. Но ты же знаешь, я всегда была трусихой, и боялась смотреть правде в лицо.
Не знаю, насколько это изменилось, но в прошлом в твои глаза я могла бы смотреть часами, но... Сейчас не могу. Ты как её отражение. И ведь это так беспросветно глупо. Близнецы. Конечно, вы похожи.

Но именно после всего я поняла, в чём было ваше главное отличие. Вы как зеркало, – смотришь на одну – видишь другую. Чэрён, твои глаза такое же зеркало. В них всегда отражались другие.
Чеён, я, Чан, родители – но не мелькала в них ты. Почему я заметила это так поздно? Должно быть, я и вправду эгоистка как мне говорили раньше. Прости меня и за это, если сможешь.
Хочется верить, что это не сломило бы тебя. Вот только нет. Твоё состояние сперва пугало меня. Ты стала такой бесконечно бесчувственной. Но не мне сметь злится на это. Я понимаю тебя.
Просто, пожалуйста, Чэрён, начни разговаривать. Ты всегда лишь слушала, лишь отдавала, ничего не просила взамен. Но ты стоишь всего этого гребанного мира, бог мой. Наша первая встреча спустя все эти годы была такой отвратительной, и также... Очень нужной. Чтобы всё понять. Спасибо тебе и за неё.
Находится и дальше в Карупасе мне кажется неправильным. Всем, чем я только могла попытаться помочь – уже сделано. Я рассказала, про больницы, про опыты над людьми, но влезать в это опять самой я всё ещё не могу. И никогда уже нет. Может, моя расплата кроется в этом. Даже закончить нормально не могу, какое разочарование, не право ли?

Я прошу у тебя прощения.
Прошу у тебя понимания.
Вновь лишь прошу. Но я обещаю тебе, клянусь, что однажды смогу посмотреть тебе в глаза без тени страха увидеть в них чужие. Ты не твоя сестра. Ты отдельный человек, и всегда была им. Ты, Ли Чэрён – одно из лучших, что происходило со мной за все эти годы, и, я уверена, произойдёт и в будущем.

Я всегда буду помнить тебя, Чеён, меня и Чана. Мы остались молодыми и счастливыми в моих воспоминаниях. Хотя бы где-то, уже прогресс. Надеюсь, ты сможешь тоже жить дальше.
Говорят, прошлое нужно помнить, но им нельзя жить. Наконец-то пришло и моё время испытать это на себе. Когда-нибудь минутная стрелка расскажет мне и том, что ты тоже смогла.
И я буду безумно, по-настоящему рада.
А ещё, может будет слишком странно говорить об этом, но травы в твоём доме – очень горькие. Они ароматные, но пропитанные твоей болью. Верю, что в один день ты сможешь проснутся, и выбросить их в самый дальний уголок планеты, сможешь вдохнуть свежего воздуха вместо просквозившихся тоской мёртвых цветов. Они этого не стоят.

Может, это письмо получилось бескрайно сумбурным, но ты ведь привыкла, – мои мысли звёзды, и собирать их в созвездия бывает кропотливой и долгой работой, а если я задержусь хоть на мгновение, уверена, вновь не смогу всё закончить. Должным образом и так не получается, так что позволь хотя бы так. Через бумагу. Я обязана была дать тебе объясние, которое задолжала на целых восемь лет. Какая всё-таки большая цифра. Перевернутая бесконечность.

Хочется ожидать, что следующая возможная встреча будет раньше.
Буду болеть, чтобы всё с этим делом прошло гораздо лучше, чем с нашим, и справедливость таки восторжествовала.
И молится за тебя. Ты убежала в ночь, и я вновь не побежала за тобой.
Хватит ли мне слов чтобы извиняться?
А главное захочешь ли ты?
В любом из вариантов, кажется, что мы ещё обязательно встретимся.
Может через год или два, может и через пару месяцев, может вновь пробегут миллионы часов и мириады секунд сменят друг друга, но...

Я люблю тебя, и сожалею обо всём, что с нами случилось, Ли Чэрён.
Береги себя.» — это было крайней весточкой в её доме от Пак Джихё.

В тот вечер она видела её в последний раз. Им так и не удалось поговорить вживую, и видимо её это не устраивало, и вот – письмо.
Всё тем же, и спустя столько времени дорогим сердцу любимым почерком. А она уехала. И больше  ни записки куда и насколько. Никому не сказав ни слова, просочилась как сквозь пальцы песок.

Взяла только Чанбина, возможно он и предложил.
Может оно и к лучшему.
Чэрён не обижается и всё понимает. Всегда понимала.
Она желает Джихё лишь счастья.
Они все достойны его пройдя через километры боли и страданий.

Если суждено ещё встретятся. Ведь жизнь такая непредсказуемая.
Главное верить.