Эверест
Среди тысяч людей и мне неизвестных имен
Бог (он есть?) будто только на мне свои нервы нещадно тратил.
Он брал тех, к кому я от рождения пригвожден,
И, не зная пощады, приковывал их к кровати.
Стыли месяцы, годы творили свое.
Я бы понял все, если ушла бы старость,
Где былые юнцы свою юность сменили на талый лед,
И от жизни, скорее всего, подустали совсем уж малость.
Но случилось другое, и я не понимать не хотел,
Почему происходит картина, которая по утру
Рассказала, что Бог (есть ли он?) среди тысяч таких же тел
Вдруг решил отобрать у меня мою маленькую сестру.
Еще год, ей бы было почти восемь лет.
Лишь секунда, и я б станцевал с ней ламбаду.
Все молитвы и просьбы мои неизменно сошлись на "нет".
Она больше не вырастет, не принесет отраду.
Не распустит волос, мама не заплетет косу,
И румянец не ляжет на гладь ее юных щек.
Я сказал: "Ничего, мой малыш, счастье здесь, на твоем носу.
Все, что было и будет - мгновение. Раз, и все.
Я взбивал ей подушки, носил ей таблетки с утра,
И дарил ей цветы, что сорвал со двора соседей.
Я считал, что все это не требует больших затрат.
И я свято пытался во все это честно верить.
Но судьба обманула меня и мою пренаивную душу,
Бог (он есть?) посчитал своим долгом меня отмахнуть в сторонку.
Я сказал: "Не отдам! Я вам всем покажу, разрушу!"
Ее линия губ с каждым днем становилась все более тонкой.
Мы как будто вчера с ней играли, смотрели, смеясь, мультфильмы.
Я ломал ее хлипкие стены игрушечных башен.
Она думала (вместе со мной), что совсем за горами ливни,
Говорила: "Постой, вот я стану немного старше..."
А потом я узнал, помню, будто был день вчерашний.
Оказалось, что нет ничего преужасней какого-то рака.
Я все также играл с ней, ломал ей из кубиков башни.
А потом уходил в свою комнату и безнадежно плакал.
Помню, как-то сидел на краю ее белой кровати,
Мы играли в слова, а медсестры нас вдруг потеряли из виду,
И она замолчала, потом вдруг добавила: "Кстати,
Я вот, знаешь, что сделаю, только отсюда выйду?"
Я молчал и все слушал, мне было ужасно больно,
И я тщетно пытался не видеть в ней тот безнадежный крест.
"Я однажды как встану, скажу им: "Ну все, довольно",
А потом убегу босиком покорять Эверест"
Мне семнадцатый шел, я сидел у ее кровати.
Рядом были родители, бабушки, дедушки - все.
Она все поняла и спокойно сказала: "Хватит.
Не до слез ведь уже, не до паники нам совсем"
Секунда, вторая, и время ее замолкло.
И огонь детской жизни вдруг скрылся за веками глаз.
Меня сразу же будто взяла по ней дикая ломка.
Меня будто пытались ударить по самому слабому, и получилось в раз.
Все ушли, а меня лишь оставили из моего упорства.
Я сказать хотел: "Можно вставать, здесь уже никого, кроме нас, и нет.
Поднимайся, ну хватит с тебя твоего притворства"
Я хотел сказать, но уже знал ответ.
"Я тебя научу попадать прямо в цели в тире,
Мы с тобой еще встретимся и покорим Эверест"
Как же так получается, что в этом огромном мире
Не для всех нас, людей, хватает наземных мест?
Мне семнадцатый шел, я встал с ее белой кровати,
Одеялом укрыл по привычке ей плечики, чтобы теплей.
Я тогда еще знал, что почем, и на что свою жизнь потратить.
И тогда еще слово последнее было за ней.
Мне за двадцать, я снял с себя пару своих ботинок,
И носки тоже снял, пусть считают меня дураком.
А товарищи смотрят и думают: "Где же такое видно,
Чтобы на Эвересте стоял скалолаз босиком?"