Bad end.
Шэдоу мчался по ночному городу, нарушая все правила. Фары выхватывали из темноты мокрый асфальт, пустые тротуары, спящие дома. Каждый поворот, каждый резкий бросок руля отзывался приглушённым стоном с заднего сиденья.
— Держись, ёбаный в рот! — его голос сорвался на крик, пробиваясь сквозь рёв мотора. — Скоро будем!
В зеркале заднего вида он видел, как лицо Соника искажается гримасой боли. Глаза закатываются, веки тяжелеют. Пальцы, вцепившиеся в окровавленную ткань рубашки, медленно разжимаются.
— Нет! — Шэдоу ударил ладонью по рулю. — Не смей отключаться! Смотри на меня!
Он пытался говорить, кричать, ругаться — лишь бы тот оставался в сознании. Любой ценой.
— Помнишь, как ты играл на гитаре? — он почти не узнавал свой собственный голос, хриплый, сдавленный. — Ты, блять, заработал тогда! Сам! А эти мудаки... они просто завидуют. Потому что ты живой. А они — говно.
Соник попытался что-то сказать, но из горла вырвался лишь хриплый, кровавый пузырь.
Впереди, наконец, показалась знакомая вывеска. Шэдоу, не сбавляя скорости, въехал на территорию приёмного покоя, заставив дежурного санитара отпрыгнуть в сторону с испуганным вскриком.
Тормоза взвыли. Шэдоу вылетел из машины, распахнул заднюю дверь.
— Помогите! — его крик эхом разнёсся по ночной тишине. — Ранен! Срочно!
Медперсонал, высыпавший из дверей, замер на мгновение, увидев окровавленного парня в машине и искажённое яростью и страхом лицо того, кто его привёз.
— Нож... или осколок... в боку, — Шэдоу пытался говорить чётко, но слова сбивались. — Потерял много крови.
Санитары осторожно извлекли Соника на носилки. Его тело обмякло, голова беспомощно откинулась.
— Пульс слабый, — бросил один из них, — но есть. Срочно в операционную.
Шэдоу сделал шаг вперед, но крепкая рука медбрата остановила его.
— Вам туда нельзя. Заполните документы.
— Какие, на хуй, документы?! — Шэдоу попытался оттолкнуть его, но силы внезапно оставили его. Ноги подкосились. Он прислонился к холодному капоту машины, глотая воздух. В глазах плавало. Вся его злость, вся ярость ушли, оставив лишь ледяную, тошную пустоту.
Он смотрел, как двери операционной захлопываются за носилками.
«Он выживет. Он должен выжить»
Руки дрожали. Вся одежда была в крови. Чужой крови.
Он прошёл внутрь, к стойке регистратуры. Девушка-администратор смотрела на него с испуганным любопытством.
— ФИО пациента, — её голос дрогнул.
— Соник... — Шэдоу провёл рукой по лицу, оставляя размазанный кровавый след. — Не знаю фамилии.
— Как не знаете?!
— НЕ ЗНАЮ! — он ударил кулаком по стойке, заставив её вздрогнуть. — Он мой... друг. В него воткнули бутылку. Всё.
Он выдавил из себя всё, что знал: адрес, возраст. Всё остальное было пустотой.
Ему указали на пластиковый стул в коридоре. Шэдоу опустился на него, вперив взгляд в светящееся табло над операционной. «ХИРУРГИЯ. НЕ ВХОДИТЬ»
Минуты растягивались в часы. Он не мог думать, не мог двигаться. Только смотреть на эту надпись и слушать мерный ход больничных часов.
Внезапно зазвонил его телефон. Тейлз.
Шэдоу сглотнул ком в горле и взял трубку.
— Алло.
— Шэдоу? Ты где? Что случилось? Соник не отвечает...
Голос Тейлза был испуганным, почти детским.
— В больнице, — хрипло выдавил Шэдоу. — С ним... что-то случилось.
— С кем?! С Сонником? Что? Какая больница?!
Шэдоу назвал адрес и бросил трубку, не в силах говорить дальше.
Он снова остался один с гулкой тишиной больничного коридора.
«Я его туда привёл. Это я его подвёл»
Он вспомнил, как всего несколько часов назад Соник говорил ему: «Ты для меня будешь всегда другом».
Другом. Тем, кто привёл его под нож.
Шэдоу сжал голову руками, пытаясь загнать обратно ту ярость, что всегда была его топливом. Но теперь на её месте была лишь щемящая, всепоглощающая тяжесть.
Он не знал, сколько прошло времени, когда в коридор ворвался запыхавшийся Тейлз, с широко раскрытыми от ужаса глазами.
— Где он? Что случилось?!
Шэдоу молча указал на дверь.
— О Боже... — Тейлз прислонился к стене, словно не в силах стоять. — Как? Кто?
— Эспио. Скордж, — Шэдоу произнёс эти имена безжизненно, как приговор. — Это из-за меня
Они молча сидели рядом, двое самых разных человека, объединённые одним страхом. Часы пробили три ночи.
Наконец, дверь операционной открылась. Вышел хирург в зелёном халате, снимая окровавленные перчатки. Его лицо было усталым, маска скрывала выражение.
Шэдоу и Тейлз вскочили на ноги, застыв в немом вопросе.
Хирург медленно подошёл к ним. Он снял маску, открыв усталое, осунувшееся лицо.
— Мы сделали всё, что могли, — его голос был тихим, почти безжизненным. — Ранение было слишком серьёзным. Потеря крови... критические повреждения внутренних органов...
Шэдоу не дышал. Он видел, как губы врача двигаются, но не слышал слов. Только одно слово пробилось сквозь нарастающий гул в ушах.
— ...не смогли...
Тейлз издал сдавленный звук, похожий на стон, и схватился за стену для опоры.
— ...констатируем смерть...
Гул в ушах Шэдоу превратился в оглушительный рёв. Весь мир сузился до лица этого человека в зелёном халате, который произносил эти невозможные, чудовищные слова.
— Вы... ошибаетесь, — голос Шэдоу был чужим, плоским. — Это невозможно.
— Простите, — врач опустил глаза. — Вы можете... проститься. Ненадолго.
Шэдоу не слышал больше ничего. Он отшатнулся, спина больно ударилась о стену. Перед глазами проплыло лицо Соника — улыбающееся, испуганное, окровавленное. «Ты для меня будешь всегда другом».
Медсестра мягко тронула его за локоть. — Пройдёмте. Он в палате №3.
Шэдоу позволил себя вести, его ноги двигались сами по себе. Дверь в палату была приоткрыта. Тусклый свет падал на кровать, накрытую простынёй.
Он вошел. Воздух пах смертью и антисептиком. Он подошёл к кровати и откинул простыню.
Лицо Соника было бледным, почти восковым. Спокойным. Ни боли, ни страха — только пустота. Веки сомкнуты, словно он просто спал.
И тут ледяная плотина внутри Шэдоу рухнула.
Он рухнул на колени у кровати, его тело содрогнулось от первого, тихого, надрывного всхлипа. Потом ещё одного. А потом слёзы хлынули потоком, которые он не мог и не пытался остановить. Он плакал, как никогда не плакал — тихо, безнадёжно, содрогаясь всем телом.
— Прости... — его голос был разбитым шёпотом, губы касались холодной руки Соника. — Прости меня... Я не спас... Я не защитил...
Он говорил, бормотал, извинялся, плакал в безжизненную плоть, цепляясь за неё, как за последнюю нить, которая уже оборвалась. Он извинялся за всё: за каждую насмешку, за каждый удар, за ту ночь на ступеньках, за ту ложную надежду, что сам же и подарил, и за то, что привёл его на тот пустырь.
— Это я... это из-за меня... — слёзы текли по его лицу, капали на простыню, смешиваясь с пятнами чужой крови на его собственных руках.
Он оставался там, на холодном кафельном полу, пока слёзы не иссякли, оставив после лишь выжженную, абсолютную пустоту. Он поднял голову и посмотрел на бледное, безмятежное лицо. Ни ненависти, ни ярости — ничего. Только тихая, всепоглощающая скорбь и обещание, данное не ему, а себе.
Он больше не плакал. Он просто сидел, держа его холодную руку в своей, и смотрел в окно, где начинался новый день, который Соник уже не увидит.
Плохая концовка.