То заплачет, как дитя
Ревёт, и чуть дышит, и веки болезненно жмурит, как будто от яркого света; так стиснула ручку дверную - костяшки на пальцах белеют; рука пахнет мокрой латунью. И воду открыла, и рот заживает ладонью, чтоб не было слышно на кухне. Там сонная мама. А старенькой маме совсем ни к чему волноваться.
Ревёт, и не может, и злится, так это по-бабьи, так это дурацки и детски, и глупо, и непоправимо. И комьями воздух глотает, гортанно клокочет слезами своими, как будто вот-вот захлебнётся. Кот кругло глядит на неё со стиральной машины, большой, умноглазый, печальный; и дёргает ухом - снаружи-то рыжим, внутри - от клеща почерневшим.
Не то чтоб она не умела с собой справляться - да сдохли все предохранители; можно не плакать годами, но как-то случайно обнимут, погладят, губами коснутся макушки - и вылетишь пулей, и будешь рыдать всю дорогу до дома, как дура, и тушью испачкаешь куртку, как будто штрихкодом.
Так рвёт трубопровод. Истерику не перекроешь, как вентилем воду.
На улице кашляет дядька. И едет машина, по камушкам чуть шелестя - так волна отбегает. И из фонаря выливается свет, как из душа. Зимой из него по чуть-чуть вытекают снежинки. Она закусила кулак, чтобы не было громко. И правда негромко.
Чего она плачет? Чёрт знает - вернулась с работы, Оставила сумку в прихожей, поставила чайник. - Ты ужинать будешь? - Не буду. - Пошла умываться, а только зашла, только дверь за собой затворила - так губы свело, и внутри всю скрутило, как будто бельё выжимают. И едет по стенке, и на пол садиться, и рот зажимает ладонью, и воздухом давится будто бы чадом табачным.
Но вроде легчает. И ноздри опухли, и веки, так, словно избили; глядит на себя и кривится. Ещё не прошло - но уже не срывает плотины. Она себя слушает. Ставит и ждёт. Проверяет. Так ногу заносят на лёд молодой, неокрепший, и он под подошвой пружинит.
Выходит из ванной и шлёпает тапками в кухню, настойчиво топит на дне своей чашки пакетик имбирного чаю. Внутри нежило и спокойно, как после цунами.
У мамы глаза словно бездны - и всё проницают. - Я очень устала. - Я вижу. Достать шоколадку?.. А вечер просунулся в щёлку оконную, дует осенней прохладой, сложив по-утиному губы. Две женщины молча пьют чай на полуночной кухне, ломают себе по кирпичику от шоколадки, хрустя серебристой фольгою.