Блокада
Отозвали шпионов, собкоров, детей, послов; только террористы и пастухи. В этот город больше не возят слов, мы беспомощны и тихи - собираем крошки из-под столов на проклятия и стихи.
Те, кто раньше нас вроде как стерёг - производят стрельбу и ложь; лица вспарывает ухмылками поперёк, заливает их потом сплошь. Выменяй ружьё на пару своих серёг и сиди говори "ну что ж"; смерть - неверная баба: прогнал и проклял, страдать обрёк, а хотеть и ждать не перестаёшь.
Лето в оккупации - жарит так, что исходишь на соль и жир. Я последний козырь для контратак, зазевавшийся пассажир - чемодан поставлю в углу, и враг вывернется мякотью, как инжир; слов не возят, а я на ветер их, как табак, я главарь молодых транжир.
Слов не возят, блокада, дикторов новостей учат всхлипывать и мычать. В сто полос без текста клеймит властей наша доблестная печать. В наших житиях, исполненных поздних вставок, из всех частей будут эту особой звёздочкой помечать - мол, "совсем не могли молчать".
Раздают по картам, по десять в сутки, и то не всем - "как дела", "не грусти", "люблю"; мне не нужно, я это всё не ем, я едва это не терплю. Я взяла бы "к чёрту" и "мне не надо ваших проблем", а ещё "все шансы равны нулю".
Бросили один на один с войной, наказали быть начеку. Теперь всё, что было когда-то мной, спит не раздеваясь, пьёт из горла и грызёт щеку. И не знаешь, к кому тащиться такой смурной - к психотерапевту или гробовщику.
Дорогой товарищ Небесный Вождь, утолитель духовных жажд. Ниспошли нам, пожалуйста, мир и дождь, да, и хлеб наш насущий даждь. Я служу здесь осени двадцать две, я стараюсь глядеть добрей. Если хочешь пыточных в голове -
Не в моей.