ИСПОВЕДЬ
«в детстве, я часто заглядывал в комнату ко взрослым, оставляя руки на дверном проёме. они замечали меня, подслушивающего и, захлопывая дверь, случайно отдавливали мне пальцы. с тех пор, как я некоторое время походил с синеющими ногтями, я не лезу в чужие дела. и стараюсь не ввязывать в свои других людей».
Он пишет кривым почерком на лоскуте туалетной бумаги, пытаясь дрожащими теперь уже хронически посиневшими пальцами накарябать что-то на том, что попалось под руку — что удалось спрятать. В этом месте нельзя держать острые предметы, такие как карандаш, которым он уже однажды помог развязать другому пленному руки, но санитары не обращают внимания на подобные мелочи.
Он закусывает кончик карандаша и кусает щеку изнутри, ощущая на губах привкус меди. Ему непривычно обращаться к кому-то в таком тоне.
«но сейчас я хочу расставить немного по местам то, что происходит в этом гнезде. это неприятный разговор и, по сути, то, о чём говорить не стоит. но я попробую».
Он останавливается, смотрит покрасневшими от недосыпа глазами на лист и, спустя мгновение осознания, комкает его в ладони.
Он прячет карандаш в принесённые кем-то из родственников штаны цвета хаки и закрывает глаза, продолжая сжимать клочок бумаги. Под пьяные крики и крики боли и ругательств, он засыпает.
Скомканный лист аккуратно вставлен в кармашек тонкого чёрного альбома. Ему принесли ещё карандашей и тетрадь, чтобы он мог писать. Врачей и санитаров мало волновало это. Потому он продолжил.
«дело в том, что я страдаю от тяжёлой формы одного психического расстройства. мне тяжело, поскольку не до конца вылечевшись, а лишь слегка облегчив своё состояние после комы и токсической энцефалопатии, я пытаюсь делать вещи, требующие много усилий и нервов, вещи, которые некоторое время назад высосали из меня всю кровь».
Он кусает карандаш и понимает, что этого ещё не было. То, что он написал — очередное видение будущего или прошлого, а вернее простая ошибка сознания. Де-жа-вю. Очередной чрезмерный симптом, или чрезмерный бред, или просто что-то чрезмерное. Это надо прекращать.
Когда случается всё описанное им раннее, он сидит дома, в дали от капельниц и больниц. Он гладит кошку рядом с собой и выписывает кровью на простыне:
«мне ЧУДОМ удалось избежать попадания в психушку. именно отделение для тех, кто представляет опасность для себя или общества».
Он перечёркивает последнее слово и падает на постель, смазывая всю надпись. Кровь течёт по руке, и он старательно стирает её. Только не снова — думает он. Только не снова.
«я провел некоторое время в отделении токсикологии — тяжёлых отравлений, и уже там к нам, пациентам, обращались не лучше чем в страшных фильмах о психически больных. девушек и парней избивают и связывают за сопротивление // конечно, чаще попадающие туда пьяные либо под наркотиками //, бьют головой об пол и людям приходится мочиться на пол».
Он пишет перьевой черной ручкой, сидя за столом в очках. Его руки так же трясутся, грязные волосы растрёпаны и больше напоминают своей сутью бунт, таящийся в душе и выплескивающийся наружу потоками раскалённой нефти.
«не помогали больным, которых тошнило и трясло, ведь медсёстрам плевать, а врач приходит только утром. стариков, вообще не причастных к токсикологическим отравлениям, с параличом ног бросали на пол возле койки. меня самого, находящегося в состоянии жёсткой интоксикации мозга, щипали за руки в реанимации, чтобы я "не орал". орал я на всю больницу».
Он откидывает тетрадь прочь от себя на пол и роняет ручку, закрывая ладонями глаза, а потом бьёт ладонями по столу, тихо рыча, как зверь, брошенный в клетку. И тетрадь в клетку не помогала буквами на себе облегчить эту участь. Это чувство.
«мои глюки были реальнее снов, но с реальностью никак не были сопоставимы».
Он выводит слова палкой на песке возле моря. Мир вокруг нереален и искажён, будто готов упасть прямо ему на голову в любую секунду. Раннее успокаивающее шептание волн теперь слышится маниакальным заговорческим шёпотом, а солнце обжигает кожу, покрывая её неприятной сыпью.
Новая волна пожирает написанное на песке.
«мне пришлось ходить в ПНД, где молодая врач-психиатр впаривала мне то, что я боюсь общества и из-за этого боюсь жить. что, разумеется, полный бред. после сеансов её насильного внушения лжи, мне становилось хуже. она и ещё один психиатр, такой же молодой, едва ли намного старше меня, шутливо дважды угрожали мне, что если я буду проявлять агрессию, они отправят меня в психиатрическую лечебницу, находящуюся рядом с ПНД. в ПНД я был на дневном стационаре — приходишь и уходишь, выпив таблетки и поговорив с врачом.
разумеется, я не мог доверить свои переживания людям, которые угрожали мне насильной госпитализацией. в ПНД только два способа лечения — либо глотать таблетки от нервов после небольшого эпизода грусти, либо вколоть галоперидол, который превращает тебя в овощ».
Буквы расплываются на экране телефона, когда ты роняешь его себе на лицо и жмуришься, а затем смотришь на дверь и то, как она медленно приближается и отдаляется от тебя. Если закрываешь глаза, тебя будто бы подбрасывает вверх и вниз, вверх и вниз, как на качелях. Это забавно.
Шорох в тени как будто бы осязаемо дышит, словно огромная кошка, ожидая, когда ты наконец поверишь в него. Но ты не веришь в чудовищ. Они оживают переплётами букв на экране твоего мобильника.
«после нескольких месяцев сезонного улучшения состояния, мне снова стало хуже. я всё же обратился к другому психиатру, у которого был один раз до ухудшения ситуации. он назначил мне лечение, которое я поддерживаю до сих пор, и мне стало лучше. но не намного. не так, чтобы я функционировал как обычный нормальный человек, не так, чтобы каждый шаг не давался с трудом».
Ты вдыхаешь воздух и улыбаешься собеседнику, который, широко раскрыв глаза, слушает тебя. Наконец она, откусывая кусок печенья, отвечает: «жесть, чувак». Немного погодя, она улыбается: «кстати, я прочитала твою книгу...».
«мне жаль, что я не могу радовать вас регулярными выходами глав или стихов, как другие авторы, не могу не потому, что занят на учёбе или работе, не потому, что нет настроения, а потому, что нет сил. как и чувства значимости собственной работы и жизни. спасибо за понимание тем, кто ждёт и терпит».
Ты закрываешь глаза, стуча пальцем по краю ноутбука, освещающего ночь своим вечным сиянием помешательства. Техника тихо трепещет, но тени вокруг тебя немы. Таблетки помогают и прячут от тебя ужасы истины — истину мира, правду о самом себе и просто то, к чему не готово сознание человека.
Ты убираешь скобки.
я надеюсь, вы осознаёте, для чего я пишу это.
я многое видел. и многое пережил. и прошу вас лишь об одном — если вы можете и хотите, поддержите моё творчество. я делаю то, что могу в данной ситуации и буду очень благодарен за вашу активность. и благодарен тем, кто и так это делает. спасибо вам. я действительно балансирую на острие ножа. моя жизнь — вечная борьба. моя жизнь — иллюзия свободы.
спасибо вам.
Ты вставляешь их обратно.
«я пишу это, потому что вы задаёте мне вопросы. не только о том, где продолжение, но и о том, откуда я беру вдохновение, почему я пишу так, а не иначе, и прочее. но ответ прост — нет у меня никакого вдохновения. только боль и опыт, накопленный за, казалось бы, недолгую жизнь, которым я хочу поделиться. это и желание хотя бы что-то изменить толкает меня делать то, что я делаю, а не какое-то абстрактное вдохновение, о котором пишут почти все писатели в своих скучных интервью. писательство не приносит мне успокоение, радость или что-то подобное, я не считаю, что миры в моей голове важны и необычны, что мои истории исключительны и свежи. мне не нужно это для самоудовлетворения, больше похожего на блуд. я пишу, потому что считаю нужным говорить с людьми. возможно на языке, которого они пока что не могут понять».
Я оставляю кавычки как напоминание о несказанном.
07/2019