Лето Сириуса
Лето у Сириуса началось с ненависти.
Едкой, разъедающей.
Каждое утро в доме Блэков было пропитано ядом — ароматами старинных зелий, благовоний и гниющего чистокровного высокомерия. Орион Блэк молча пил кофе, глядя в газету, в которой каждую неделю писали о «грязнокровках» и «падении морали». Вальбурга... она не смотрела на сына. Она прожигала. Как проклятье. Как приговор.
Сириус уходил. Часто. Иногда — на целый день, иногда — на ночь. Он ночевал у своего дяди Альфардa, единственного члена семьи, кто хоть как-то понимал его. Альфард не задавал лишних вопросов. Он наливал ему холодный тыквенный сок и включал пластинку с маггловской рок-музыкой, которую Сириус тайком притащил из Хогсмита.
Он был у Джеймса. Часто. Там, в доме Поттеров, всё было иначе. Свободнее. Живее. Джеймс не лез к нему с расспросами. Они гуляли, вылезали на крышу дома по ночам, обсуждали заклинания, шутки, проклятия. Но и он был другим. Сдержанным. Более ровным.
Он не носил внутри того огня, что сжигал Сириуса.
Он был опорой — но не спасением.
Однажды, в приступе гнева, Сириус притащился домой в полночь. Его мантия была рвана, волосы в беспорядке. Он услышал, как мать шипит:
— Позорище. Урод в нашем роде.
А потом было проклятие. Негромкое, но точное. Он успел отразить его и вышел, хлопнув дверью, пообещав себе больше никогда не возвращаться сюда, когда станет совершеннолетним.
В этот год он впервые сделал то, что не позволял себе раньше. Он целовал других девушек. И не ради чувств. Ради боли.
Он знал, что это не поможет. Но всё равно — сделал. Он флиртовал, влюблял, обещал. Ужинал с дочерьми высокородных фамилий, которых ему навязывали под видом «приличных знакомств». На ужинах он шутил, улыбался, вел себя как герой старой баллады — развязный, опасный, привлекательный. Они влюблялись в него за ночь. Он пользовался этим.
Сириус стал тем, кого ненавидел. Он носил свою фамилию как маску, использовал её, чтобы отвлечься от той, кто жила в его груди как боль.
Ни одна из них даже близко не приближалась к тому, что он чувствовал с Софи. Не к тому прикосновению. Не к тому взгляду. Не к той искренности, которую он потерял сам.
Он пытался забыться. Заставлял себя.
Но, открывая глаза после очередного бессмысленного свидания, он всегда видел перед собой её — с чёрными волосами, зелёными глазами, гордо поднятой головой.
Её — единственную, кого он не коснулся по-настоящему, потому что слишком уважал. Слишком любил. И потому — потерял.
Сириус носил с собой пластинку. Свою любимую — с маггловской рок-музыкой. Он прятал её в обложке от «Теории Трансфигурации», потому что если бы Вальбурга узнала, просто испепелила бы её на глазах. Музыка глушила гнев. Или хотя бы пыталась.
Он не знал, что далеко, у самого моря, Софи слушает ту же самую пластинку. Он не знал, что её пальцы скользят по плееру, который она купила случайно, думая только о нём. Они были так далеки... и всё же на одной волне.
Он ждал от неё письма. Очень. Каждую неделю проверял почтовый ящик у Альфарда, у Джеймса.Сириус сам писал, коротко, иногда — злобно, иногда — тихо. Он не отправлял. Адресат всегда один.. Он сжимал свёрнутый пергамент в ладони и бросал его в огонь.
В это лето они с Джеймсом и Питером наконец завершили то, что начали ещё на третьем курсе — стали анимагами. Поначалу он даже радовался — мощное, независимое животное. Но потом... вспомнил.
— Смотри только, чтобы он тебя не укусил.
— Шавка.
И отразилось. Стало обидно. До дрожи.
Он ещё плохо управлялся с трансформацией. Иногда лапы не слушались, иногда падал, иногда выл, не в силах остановиться.
Однажды, сидя на крыше дома Поттеров, они с Джеймсом молча наблюдали, как мерцают огни деревни. Оба с бутылками сливочного эля, остывшего давно.
— Ну, каково это? — неожиданно спросил Джеймс. — Спать с девушкой.
Сириус затянулся сигаретой, выдохнул медленно.
— Всё зависит от девушки.
— Ты же... ну, был с кем-то?
— Да. — ответ был резкий. — Но не с ней.
— И как оно, круто, наверное?
Сириус помолчал.
— Нет. Они все были просто... пустые.
Он затянулся снова. Курение стало спасением. Оно жгло, глушило мысли, заменяло тактильность, которой ему так не хватало.
— Я бы не смог, — тихо сказал Джеймс. — Так просто... без чувств.
Сириус только усмехнулся.
— И потому ты влюблён в Лили до костей?
— Да.
Сириус молчал. Он не знал, как любить правильно, и не знал, где она. Всё лето. Ни одного письма, ни намёка, ни случайного слова от Лили. Будто её стерли. Будто она испарилась.
Он не спрашивал. Не мог. Это бы означало признать — она всё ещё внутри.
Но чем ближе был сентябрь, тем сильнее в нём что-то сжималось. Как пружина.
Последние дни лета стали невыносимыми. Он пил крепче, курил чаще, смеялся громче, чем обычно. Он всё чаще замечал, как взгляд застывает на чёрных прядях в толпе. Но это были не те волосы. Не её изгиб запястья. Не тот шаг. Никто не пах так, как она. Ночью, когда Джеймс спал, а окно было приоткрыто, Сириус снова доставал плеер.
Он слушал ту самую музыку, от которой горло сжимало. Закрывал глаза и представлял, как её пальцы касаются его волос.
Иногда он вставал, сбрасывал одежду и обращался в пса. Бежал. Просто мчался по пустырям. Сквозь ветер, сквозь ночь, сквозь себя.